— Не только, кто он, но и какой национальности. Война закончилась, он исчез из поля зрения, не оставив никаких следов. Я знал об этой истории, как и все у нас, когда, уже во время последней войны, завязал связи с гестапо. Но это уже другая история, сама по себе не представляющая интереса. — Он произнес это совсем просто, без ложной скромности, затянувшись из трубки. — Потом я снова услышал об агенте Корсико. Забыл сказать вам, что, не зная настоящего имени, мы дали такое прозвище таинственному агенту из Мадрида.
Некоторые из тех, кто служил в гестапо здесь, в Париже, работали в секретных службах кайзера в войну тысяча девятьсот четырнадцатого года.
Некто Кляйн, которого с тех пор, должно быть, уже расстреляли, рассказал мне об агенте Корсико. Немцы располагали его фотопортретами и были бы счастливы его схватить. Не знаю, как им удалось разнюхать, что он, возможно, в Париже. Они, похоже, в конце концов докопались, через кого происходили утечки в прошлую войну, но Корсико вовремя смылся. Это прелюбопытнейшая история. — О'Брайен заново набил трубку, бросил взгляд на Сену. — Этому человеку ничего не стоило сфотографировать документы, потому что он был камердинером посла Германии. А что самое удивительное — он не нарочно устроился на это место, а занимал его еще до войны. Никто ни в чем его не заподозрил. И менее всего — сам посол, ибо в смысле определенных услуг этот человек пользовался его абсолютным доверием. Я имею в виду его личную жизнь. Посол, говоря правду, имел весьма своеобразные вкусы, удовлетворять которые было трудно и опасно. Ему было мало одной женщины, подавай групповой секс. Избавлю вас от подробностей. Камердинер, по всей видимости, и был блистательным организатором таких оргий, разворачивавшихся в маленьком особнячке, снятом специально для этих целей в отдаленном квартале. Вот и все. При таких обстоятельствах ему не составляло труда овладеть ключом от сейфа и спокойненько делать свое дело, в точности представляя, каким временем он располагает.
Немцы долго не могли понять, где зарыта собака, а когда разобрались, то, как подозревал Клейн, не кто иной, как сам посол, предупредил камердинера о неминуемом аресте, чтобы избежать унизительных разоблачений.
— А как вы нашли его в Париже?
— Это не я его нашел. Это немцы. Они страшно злопамятны. У них были фотокарточки этого типа, и, уж не знаю почему, они полагали, что он в Париже.
То ли они просто жаждали мести, то ли хотели убедиться, что у него нет никаких неприятных для них документов. Так или иначе, но они напали на его след, и именно в их кабинетах я узнал, что тот, кого прежде звали Корсико, теперь невзрачный буржуа, которого знают в доме на набережной Турнель под именем Буве. И я решил прийти первым и предупредить его, что пора уносить ноги. Вот чем объясняется мой визит к консьержке, которая приняла меня за немца, тем более что в то время я стриг волосы на немецкий манер.
Меня успокоило, что его в Париже не оказалось, и я понял, что он, по всей вероятности, успел укрыться в свободной зоне. Через два или три дня гестапо в свою очередь нагрянуло на набережную Турнель.
— Война закончилась, и Интеллидженс Сервис не проявляла больше интереса к Буве?
— А зачем? Я доложил обо всем своему начальству. В Германии несколько лет после краха Гитлера у меня было очень много работы. Кляйна и других повесили или расстреляли. Я время от времени приезжал в Париж, вечно нагруженный тысячью поручений, занимавших все мое время. Но вот случайно увидел в газете фотографию и стал действовать по собственному усмотрению, не пуская в ход официальные пружины. В общем-то речь шла о простой проверке. Я хотел убедиться, что Буве не хранил в этой квартирке рискованных документов, которые могли бы наделать шума в прессе. Сразу признаюсь вам, что не нашел ничего, даже самой невинной бумажки. Сегодня утром я совершил ошибку, придя туда, и храбрая консьержка бросилась прямо на меня и вцепилась, точно в вора. Она будет очень расстроена, что известие о моем аресте не попадет в газеты.
В дверь постучали.
— Простите, шеф, я думал, вы один.
— Входите, Люка. Это касается как раз вас. Опять новости про Буве. — Он не мог сдержать смеха. — Добавьте в список еще одно имя: Корсико! И еще одну профессию: камердинер.
— А у меня в кабинете как раз сидит человек, который знавал его в тысяча девятьсот восьмом году в Танжере, он держал там бар.
— Отыщутся и другие. И уж конечно, много женщин. Сегодня в первом часу, кстати, мне звонила мадам Лэр.
— У нее есть новости?
— Она, согласовав все со своим поверенным, решила не оспаривать брак своего брата и оставить наследство миссис Марш и ее дочери.
— Они будут судиться друг с другом.
— Скорее всего. Еще она интересовалась, когда можно устроить похороны.
— И что вы ответили?
— Когда ей угодно. У нас достаточно снимков и документов, чтобы больше не мариновать старика в железном ящике. Вы собирались сообщить консьержке?