Привязанный к маленькому металлическому стулу, полковник Кентурио и вовсе не смотрел бы на позицию, если бы тощий, до белизны вымытый палец Сенеки периодически, правда, без каких-то специально оговоренных интервалов, не нажимал небольшую кнопку на пульте, отчего тело полковника пробивало электрическим током, и голова неизбежно сворачивалась в нужное положение. Ноги полковника, обутые в маленькие черные сапожки, были притянуты проволочками к металлическим ножкам кресла, а его тщательно выбритое тело, упакованное в сшитый на заказ мундирчик, было расположено под таким углом, что и в простую лупу на длинной латунной рукоятке — такую лупу Сенека всегда носил у себя в левом верхнем кармане рабочего халата — нетрудно было рассмотреть жирный плевок, подсыхающий на расстегнутом воротничке.
После очередного нажатия кнопки полковник Кентурио запищал, его розовые ушки задрожали, а из ноздрей потекли жидкие струйки, он повернул голову и увидел, что проклятый вице-губернатор Раули уже пересек лабораторную площадку, он миновал совершенно безнаказанно условные джунгли, миновал белое острое крошево, обозначающее скалы, только в одном месте задержавшись и принюхавшись к мертвой мыши из дивизии "Дуглас", проскочил удачно по желобу, протиснулся между раскаленных жестянок, изображающих здесь бронемашины мумми-смертников, кажется в одной из жестянок не пошел газ, и там болезненно скреблась заживо замурованная очередная рядовая подопытная мышь, после чего, прочертив голым серым хвостом в пыли дорожку, нырнул вниз и оказался в совершенной безопасности на втором нижнем ярусе в бункере пряных.
— Ну что, разглядел своего врага? — склоняясь с лупою в руке к полковнику Кентурио, спросил Сенека. — Ненавидишь его? Бросишь против него войска?.. — В лупу было отчетливо видно, как дрожит на подлокотнике мышиная лапка, затянутая в миниатюрную лайковую перчатку. — Сотрешь его в порошок?!
Неприятный зуммер городского телефона заставил профессора отвлечься, пересечь обширную лабораторию и снять трубку.
— Да, Сенека!
После вежливого покашливания в трубке образовался женский очень осторожный и очень приятный голос:
— Профессор, вас беспокоят с радиостанции… Профессор, вы не могли бы рассказать…
— А в чем тогда будет суть? Зачем тогда нужна вообще моя работа? ледяным голосом поинтересовался Сенека. — Девушка, лабораторные изыскания проводятся параллельно. Вы хотите, я могу повторить это слово еще тысячу раз. Параллельно! Я не вмешиваюсь в военные действия, война сама по себе, моя модель войны сама по себе… И еще раз повторяю вам: после! После окончания эксперимента…
— То есть, когда, после? — безнадежно спросили в трубке.
— После окончания войны.
— Вообще всей?
— Вообще всей. Вот кончится война, — голос его был ледяным и одновременно издевательски-ласковым. — И мы с вами за чашечкой кофе в кулуарах симпозиума с удовольствием произведем сравнительный анализ того, что было на самом деле и того, что было на моем лабораторном столе. Так сказать, наложим кальки. Но только потом!… Потом…
— А вы думаете, она когда-нибудь кончится?
— Конечно, как и любой процесс!
— Ну, хоть что-нибудь?
— Ничего! Я советую вам на вашем радио построить свою версию. Пусть существует третья версия тех же событий. Тогда в кулуарах симпозиума за чашечкой кофе у нас будет возможность совместить уже не две кальки, а три. Вы же опытные там все журналисты, напрягите свою фантазию… Поработайте мозгами… Раскиньте карты, в конце концов, если мозгов не хватает, или, как там еще можно: на горохе, на кофейной гуще… На радужной оболочке глаза, в конце-то концов.
— Простите, профессор, я записываю, на чем?
— У вас глаза большие, наверное, голубые?
— Голубые?
— Ну вот, на них!