Шипов. Ваше благородие, я чего видал, того и писал вашей милости. Зря вы меня честите… Я могу отчёт сделать.
Шляхтин. Мало того, что надул меня, — надул почтенных людей, государя… Я уж не говорю о князе, а он меж тем…
«У-у-у, — подумал Шипов с ужасом, вспоминая розовый дворец, — ежели князь не поленятся, они меня согнут!.. Ах, да уж разом бы все… А может, помилуют? Может, и обойдется? Чего это он кричит, а в глаза не смотрит? Может, не нужен я ему, а это он так?»
Шляхтин…за тебя заступался рекомендовал, скотину этакую… Он этого не простит.
Шипов. Да я ж всем сердцем.
«Эх, — подумал он, — а ведь надо бы было в Ясную съездить, надо было».
Шляхтин. Вот они, твои донесения. Видишь? Говори начистоту, что правда, а что соврал…
Шипов. Ага, значит, так… (Плачет.) Эх, разнесчастный я человек! Стараисси, стараисси, а все равно мордой об тубарет!
Шляхтин. Говори, в чем солгал… О душе подумай, каналья!
Шипов. Да я и так думаю… Ничего я не лгал, ваше бла…
Шляхтин. Последний раз: станки купил?
Шипов. А как же.
Шляхтин. Сколько штук?
Шипов. Ах ты господи… Значит, так…
Шляхтин. Ну, соври, соври. (Смеется.) Значит, так…
Шипов. Да вы бы не дражнились, ваше благородие, я же волнуюсь…
Шляхтин. Где же ты типографию устроил?
Шипов. Какую типографию?
Шляхтин. Ладно, хватит! Дурака будешь в подвале разыгрывать. Эй, кто тут есть?
«Кажись, пронесло, — вздохнул Михаил Иванович. — И поплакал, и посмеялся. Теперь-то уж все равно. Вон они и промеж собой никак не решат, кто, да что, да почему…»
Вошел унтер со связкой ключей. Шляхтин кивнул ему устало. Унтер тронул Шилова за локоть и повел его в арестантскую.
«Какая чушь! — подумал частный пристав. — Как я мог так долго унижаться? Однако он явился сам, а что ежели все не так, как расписали из Тулы? Глаза зеленые, нос вострый, помесь хорька с лисой, но и что-то человеческое в нем все-таки… какое-то даже благородство, хотя этот чудовищный котелок, да и по всему, жулик…»
Едва за Михаилом Ивановичем захлопнулась дверь и прогромыхал железный засов, как сердце его забилось ровно, дыхание успокоилось, и он, не обращая внимания на прочих арестантов, присел на нары, чтобы насладиться собственной участью. Теперь можно было никуда не бежать, ни от кого не спасаться. Он решил вздремнуть, пока дают. Снял сюртук, постелил на нары, собрался было улечься, как вдруг увидел перед собой Яшку.
— Здравствуй, благодетель, — сказал Яшка, не очень удивляясь встрече. — Ты чего это, Михалваныч, аи украл чего?
— Почему это украл? — смутился Михаил Иванович. — Это ты, Яшка, по карманам охотник, а у меня дела государственные.
— Эх, — сказал Яшка, — будто не всяк ворует. Один из кармана, другой из ларца, а третий и из сундука… Всем жить охота. А ты, благодетель, стало быть из сундука потянул?
— Из сундука, — засмеялся Шипов, укладываясь. — Ах ты, мышка серенькая.
— Не уберегся, значит, — сказал Яшка серьезно. — Мне тебя жалко.
12
СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО
Канцелярия
Московского Военного
Генерал-Губернатора г. Москва
Управляющему III Отделением
Собственной Его Императорского
Величества Канцелярии,
Свиты Его Величества,
Господину Генерал-Майору и Кавалеру Потапову
Препровождаю к вам, Почтеннейший Александр Львович, бывшего секретного агента Михаилу Шилова со всеми показаниями, сделанными им по известному Вам делу гр. Льва Толстого.
Хотя, как известно, Шипов есть такого рода личность, на которую полагаться совершенно нельзя, но важность показаний его требует особенного внимания и не должны остаться без тщательного исследования.
Требуют особенного внимания и указанные им новые личности в окружении Графа.
Все это побудило меня отправить к Вам Шилова для подтверждения всего им доказанного лично и для принятия необходимых мер со стороны Вашей.
Пользуюсь случаем, чтобы уверить Вас в истинном моем уважении и душевной преданности.
П. Тучков