Понятие общих приказов, подкрепленных угрозой наказания, отдаваемых кем-то, кому обычно подчиняются, которое мы сконструировали путем последовательных добавлений к простой ситуации с грабителем, явно ближе всего подходит к уголовному статуту, установленному законодательством современного государства, чем к любой другой разновидности закона. Ибо существуют такие типы законов, которые на первый взгляд (prima facie) весьма отличаются от таких уголовных статутов, и нам придется позже рассмотреть утверждение, что эти другие разновидности закона также, вопреки тому что они по виду противоположны, в действительности суть лишь усложненные или закамуфлированные версии все той же формы. Но если нам надлежит воспроизвести черты даже уголовного статута в нашей сконструированной модели общих приказов, которым в основном подчиняются, необходимо сказать что-то большее о лице, которое отдает приказы. Правовая система современного государства характеризуется определенным типом верховной власти (supremacy) на своей территории и независимостью от других систем, которые мы еще не воспроизвели в своей простой модели. Эти два понятия не столь просты, как это может показаться, но то, что с точки зрения здравого смысла (который может оказаться неадекватным) присуще им, можно выразить следующим образом. Английское право, французское право и право любой современной страны регулирует поведение населения, которое занимает территорию со вполне определенными географическими границами. Внутри территории каждой страны может присутствовать множество разных лиц или органов, отдающих общие приказы, подкрепленные угрозами и обеспечивающие привычное подчинение. Но нам следует различать некоторые эти лица или органы (например LCC или министр, исполняющий то, что мы определяем как полномочия делегированного законодательства) — в качестве подчиненных законодателей в противоположность Королеве в парламенте, которая занимает верховную должность. Мы можем выразить это отношение в простой терминологии привычек, говоря, что, в то время как Королева в парламенте, законодательствуя, никому привычно не подчиняется, подчиненные законодатели держатся внутри границ, предписанных статутами, и таким образом, можно сказать, являются, производя законы, агентами Королевы в парламенте. Если бы они вели себя не так, значит, мы имели бы не одну систему права в Англии, а множество систем, в то время как в действительности, — поскольку Королева в парламенте занимает в этом смысле верховное положение по отношению ко всем на территории Англии, а остальные органы — нет, — мы имеем в Англии одну систему, в которой мы различаем иерархию верховных и подчиненных элементов.
Та же негативная характеристика Королевы в парламенте как не подчиняющейся по привычке приказам других грубо определяет понятие независимости, которое мы используем, говоря о независимых (separate) правовых системах разных стран. Высший законодательный орган в Советском Союзе не имеет привычки подчиняться Королеве в парламенте, и что бы она ни постановила относительно советских событий (хоть это и составит часть права Англии), не станет частью права в СССР. Так было бы только в том случае, если бы Королеве в парламенте привычно подчинялась бы легислатура СССР.
При таком простом понимании вопроса, которое нам позже придется критически исследовать, должны быть (всюду, где есть правовая система) некоторые лица или органы, издающие общие приказы, подкрепленные угрозами, которым обычно подчиняются, и должна быть общая убежденность в том, что эти угрозы будут, вероятно, осуществлены в случае неподчинения. Это лицо или орган должен быть во внутреннегосударственном плане верховным и внешнеполитически независимым. Если, следуя Остину, мы назовем такое верховное и независимое лицо или орган сувереном, законы любой страны будут общими приказами, подкрепленными угрозами, которые исходят либо от суверена, либо от подчиненных, повинующихся суверену.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ МНОГООБРАЗИЕ ЗАКОНОВ