В копиях нуждалась провинция, картинные галереи, краеведческие музеи, создававшие экспозиции в духе нового времени. Обширные связи профессора-искусствоведа очень пригодились. Увы, оригиналов сохранилось немного, да и те в свое время частично ушли на пополнение столичных фондов. Заказы поступали со всей страны: музей писателей-орловцев, Спасское-Лутовиново, Поленово, Клин, Тарханово… За свою работу, – а создание полноценной, «художественно значимой» копии дело непростое и долгое, – Павел, кстати сказать, просил очень немного. Сначала нужно набить руку, а уж потом цену. В среднем на копию у него уходил примерно месяц, после срок сократился до двух-трех недель. Как начинающий копиист Павел брался за все: Левицкий, Репин, Перов, Кустодиев, Серов… Что, конечно, было ошибкой. От такого разнообразия авторских стилей, школ, цветовых решений сносило башку. Что же касается «усыпления своей творческой силы», о которой говорил Николай Ефремович и, как всегда, оказался прав, то с этим пришлось помучиться. Долгое время Павлу приходилось буквально бить себя по рукам, тянувшимся к холсту, чтобы чуточку подправить, «подтянуть» случайную авторскую небрежность, сделать свою копию совершеннее оригинала. Но ничего, привык, справился.
Единственное, с чем Павел никак не мог примириться, так это с чувством уныния, скуки, которое иногда его одолевало. В начальный период работалось ему невесело, как-то механически, монотонно, без полета, «пони бегают по кругу». Честолюбивые юношеские планы «создать такое, чего никогда до него не было» еще не забылись, жили где-то в глубине души.
– Неужели в этом и есть мое предназначение? – часто спрашивал себя Павел. Мысли его возвращались в недавнее прошлое, заставляя анализировать все, что с ним произошло. Для чего все это было? Почему именно он? Именно с ним? Откуда появился и что означает его страшный дар предвидеть беды людей, которых он писал?