– Паспорт я вам достану, – продолжал Лафарж. – Это в моих силах. А также штатскую одежду. Вы вернетесь в свой полк, придумаете какую-нибудь причину опоздания и, разумеется, понесете известное наказание… Но вы дадите мне честное слово офицера, что по дороге не будете проявлять никакого интереса ни к чему, что касается армий Антанты.
Слова его, спокойные и ясные, были словами честного человека. Нервы Бенца были натянуты до предела, его охватило неописуемое ощущение жгучей радости и головокружительного облегчения, какое испытывает человек, вновь обретающий самое дорогое, безнадежно потерянное. Германия, Германия!.. Бенц понял, что, какое бы безумие ни владело им последний год, кат; бы мало он ни думал о родине, она продолжала существовать в нем, в его крови и духе, как нерушимое наследие веков, которое никакие страсти не могли подавить. Теперь родина поднималась над пепелищем его любви и, как нежная мать, которая все прощает, снова звала его к себе. Звала кровь Германии, ее страдания, звали раненые солдаты в ее госпиталях!.. Все незримые узы, соединявшие его с родиной, которые казались ему навек разорванными, возрождались и будили в душе жажду жизни. Он был так взволнован, что на некоторое время потерял способность рассуждать о чем бы то ни было. Он был ошеломлен, совершенно ошеломлен и не мог вымолвить ни слова. Внезапное возвращение к жизни вызывает у смертника почти такое же потрясение, как и нежданный призрак смерти, вдруг возникший среди радости и веселья.
Когда Бенц очнулся, он заметил, что Лафарж внимательно наблюдает за ним.
– Вы с ума сошли, – еле выдавил из себя Бенц.
– Возможно, – сказал Лафарж, – но в меньшей степени, чем вы.
Он снова предложил Бенцу сигарету. Бенц закурил и с торопливостью невменяемого зашагал по комнате.
– Вы не имеете права так поступать!.. – с горячностью заявил он, словно открывая Лафаржу глаза на неизвестную ему истину.
– Знаю, – сказал Лафарж.
– А я – соглашаться с риском, который вы берете на себя.
– Не беспокойтесь обо мне.
– Но если меня задержат?
– От этого ваше положение не станет хуже.
– А ваше?
– У меня достаточно власти, чтобы объяснить все, как я сочту нужным.
Оба очень удивились, когда, выйдя из комнаты, обнаружили, что Елена исчезла.
Лафарж обошел весь дом, но не нашел ее.
– Она ушла!.. – с изумлением сказал он.
– Вы ее отыщете, – сказал Бенц с горькой усмешкой.
– Да, но почему она ушла?
– Из страха.
– Не может быть. Она видела, как мы разговариваем. Ей нечего было бояться…
Лафарж еще раз обошел все комнаты, зажигая лампы и вглядываясь в каждый угол. Когда он вернулся, лицо его выражало затаенную тревогу.
– Я приду завтра вечером, – сказал он быстро, надевая плащ. – Паспорт и визы будут готовы не позже чем послезавтра. А пока…
Он протянул руку и взглянул на Бенца.
– Дайте мне честное слово, что не прибегнете к другим решениям!
– Даю, – сказал Бенц.
– А я вам – мое.
Они обменялись рукопожатием. Глаза их встретились. Оба почувствовали, что в этот миг они забыли про ненависть, которая движила миллионами немцев и французов, еще продолжавших сражаться. Встретились две человеческие души, между которыми проскочила искра сочувствия – таинственный, милосердный свет, единственный, который мерцает иногда во мраке безысходности и отчаяния.
Лафарж Пьер Жан!.. Почему это имя так глубоко отозвалось в сердце Бенца? Как будто судьба, сведя его с Еленой и с Лафаржем, хотела одновременно показать ему крайности ненависти и великодушия!
Можно ли верить Лафаржу? Вот вопрос, который задал себе Бенц тотчас же после его ухода. Происшедшее казалось ему столь невероятным, что, оставшись один, Бенц в первые минуты усомнился в выполнимости обещания Лафаржа. Однако неоспоримые факты говорили в пользу капитана. Лафарж, положившись на слово Бенца, предоставил ему полную свободу действий – вплоть до бегства. Он явно сочувствует Бенцу. И наконец, Лафарж – офицер и дал ему честное слово. У офицеров своя мораль, которая сурово осуждает измену, подлость, вероломство. Если Лафарж почему-либо намеревался выдать Бенца, неужели он прибег бы к такому чудовищному лицемерию, давая Бенцу свое обещание?