Читаем Последнее сражение. Немецкая авиация в последние месяцы войны, 1944–1945 полностью

«Ты должен захватить кольцо вытяжного троса. Оно слева, на той же самой стороне, что и твое сердце. Захвати его правой рукой. Возьми себя в руки и тяни. Тяни его, тяни. Чего ты ждешь? Почему ты не можешь найти его? Оно там, на подвесных ремнях. Оно где-то должно быть. Твой парашют должен открыться, иначе разобьешься в лепешку, как американец».

Картинки продолжали мелькать, ужасные и одинаковые. Небо, земля, небо, земля…

Неожиданно я увидел, что правый карман на моем летном комбинезоне открылся. Его клапан затрепетал в потоке воздуха. Из него выпал черный предмет. Моя курительная трубка. Задев лицо, она, казалось, полетела вертикально в небо. Я инстинктивно дернул рукой, чтобы поймать ее, и внезапно ощутил под пальцами металлический предмет. Кольцо. Я сжал его изо всех сил и потянул… потянул… потянул. Это было наихудшее мгновение, когда-либо пережитое мной.

Моя рука все еще сжимала кольцо, когда я увидел оборванный трос длиной полметра.

«Безумец. Ты дернул слишком резко. Из-за своей паники ты сломал систему выпуска. Сработает предохранительный трос, и парашют не сможет раскрыться. Он все еще там, за твоей спиной, уложенный в ранец. Ты все еще чувствуешь, как он стучит по твоей спине…»

Небо, земля, небо, земля…

Я продолжал кувыркаться.

Если бы только эта болтанка прекратилась.

Внезапно, в то время как перед моими глазами, как кинопленка, в последний раз прокручивалась вся моя жизнь, между моими ногами появился белый объект, а затем раздался звук, похожий на удар хлыста.

«Это твой парашют. Это твой парашют. Он открывается. Слава богу».

Рывок. Раскат грома. Внезапная боль под ремнями. Я плыл по воздуху. Водоворот, наконец, закончился.

Небо и земля заняли положенные им места. Над моей головой был белый купол, ослепительный круг поддерживал меня, скрывая синее небо и облака. Внизу под ногами во всем своем величии лежала земля, по которой меня чуть не размазало. Глубокая, абсолютная тишина окутывала меня. Уникальное, незабываемое ощущение. Шелковый купол, двигаясь волнообразно, уносил меня вдаль. Я был пристегнут к нему ремнем, как когда-то ребенком был привязан к своей люльке.

Я посмотрел вниз. Земля была серой и обширной, беспредельной и не имеющей границ. Пятнистая мозаика из полос, окружностей и кругов. Я ощутил себя балансирующим на ветке и резко схватился за стропы. У меня было время, чтобы собраться. Я все еще был в 3700 метрах над землей. Пройдет четверть часа, прежде чем я приземлюсь. Парашют начал сильно раскачиваться. Я пытался успокоиться.

«Он должен раскачиваться. Моих семидесяти шести килограммов недостаточно. Я не могу создать полную нагрузку на него».

Вправо, влево; вправо, влево. Непрерывные колебания, похожие на раскачивающийся маятник. Когда движения стали слишком сильными, я попытался ослабить их, используя ноги.

Неожиданно, посмотрев в сторону, я увидел несколько самолетов, облетавших вокруг меня. «Тандерболты». Они покачали своими крыльями. Держась за стропы левой рукой, я помахал им правой. Они увидели меня и отклонились от своего курса. Один из них подлетел поближе.

«Вы, вероятно, один из тех, кто сбил меня, – подумал я. – Интересно откуда вы? Из Техаса, Кентукки или Алабамы? В любом случае я поздравляю вас. Вы доставили мне массу неприятностей. Хорошая работа. В нашем деле элемент внезапности имеет значение. Стреляющий первым зарабатывает право на отсрочку. Мой парашют раскрылся, и я вышел сухим из воды. Я живой. Сегодня вечером, когда вы вернетесь в свою столовую, не забудьте выпить за мое здоровье. Я хотел бы этого. Вино в Неаполе отменное, как я знаю из своего опыта, так что выпейте за меня».

«Тандерболт» продолжал кружиться вокруг меня. Иногда мне казалось, что я могу видеть смеющегося пилота.

«Смейтесь пока. Я тоже смеюсь внутри. Кто знает? Возможно, завтра мы снова встретимся, и я могу обещать вам, что в следующий раз выстрелю первым. Я буду пытаться взять реванш. Теперь вы можете благополучно возвращаться домой. От вас у меня кружится голова. Я, вероятно, первый, кого вы сбили. Если это так, то я не очень должен гордиться, что был сбит новичком. Что бы там ни было, удачи вам; вы заслужили ее».

Я снова помахал, как будто бы говорил «до свидания». «Тандерболт» не покидал меня и продолжал кружить и резвиться вокруг, словно чертенок.

«Ради бога, соблюдайте дистанцию, или вы проделаете дыру в моем „зонтике“».

В этот момент я посмотрел на купол и не смог сдержать тревожный крик.

Один из его сегментов разорвался. Пока лишь наполовину, но дыра становилась все больше, и был слышен треск рвущейся ткани. Она медленно увеличивалась в направлении вершины.

«Это моя последняя соломинка. К счастью, швы прочны и усилены полосками парусины. Разрыв не может распространяться в стороны, а только вертикально к вершине, которая также имеет цельный круг из парусины». Я ощутил уверенность, что он выдержит.

Купол еще был полностью раскрыт, но теперь он стал более вялым. Из-за ветра, который начал бить мне в лицо, я заметил, что скорость моего снижения увеличивалась.

Перейти на страницу:

Все книги серии За линией фронта. Мемуары

Похожие книги

Девочка из прошлого
Девочка из прошлого

– Папа! – слышу детский крик и оборачиваюсь.Девочка лет пяти несется ко мне.– Папочка! Наконец-то я тебя нашла, – подлетает и обнимает мои ноги.– Ты ошиблась, малышка. Я не твой папа, – присаживаюсь на корточки и поправляю съехавшую на бок шапку.– Мой-мой, я точно знаю, – порывисто обнимает меня за шею.– Как тебя зовут?– Анна Иванна. – Надо же, отчество угадала, только вот детей у меня нет, да и залетов не припоминаю. Дети – мое табу.– А маму как зовут?Вытаскивает помятую фотографию и протягивает мне.– Вот моя мама – Виктолия.Забираю снимок и смотрю на счастливые лица, запечатленные на нем. Я и Вика. Сердце срывается в бешеный галоп. Не может быть...

Адалинда Морриган , Аля Драгам , Брайан Макгиллоуэй , Сергей Гулевитский , Слава Доронина

Детективы / Биографии и Мемуары / Современные любовные романы / Классические детективы / Романы
«Ахтунг! Покрышкин в воздухе!»
«Ахтунг! Покрышкин в воздухе!»

«Ахтунг! Ахтунг! В небе Покрышкин!» – неслось из всех немецких станций оповещения, стоило ему подняться в воздух, и «непобедимые» эксперты Люфтваффе спешили выйти из боя. «Храбрый из храбрых, вожак, лучший советский ас», – сказано в его наградном листе. Единственный Герой Советского Союза, трижды удостоенный этой высшей награды не после, а во время войны, Александр Иванович Покрышкин был не просто легендой, а живым символом советской авиации. На его боевом счету, только по официальным (сильно заниженным) данным, 59 сбитых самолетов противника. А его девиз «Высота – скорость – маневр – огонь!» стал универсальной «формулой победы» для всех «сталинских соколов».Эта книга предоставляет уникальную возможность увидеть решающие воздушные сражения Великой Отечественной глазами самих асов, из кабин «мессеров» и «фокке-вульфов» и через прицел покрышкинской «Аэрокобры».

Евгений Д Полищук , Евгений Полищук

Биографии и Мемуары / Документальное
Идея истории
Идея истории

Как продукты воображения, работы историка и романиста нисколько не отличаются. В чём они различаются, так это в том, что картина, созданная историком, имеет в виду быть истинной.(Р. Дж. Коллингвуд)Существующая ныне история зародилась почти четыре тысячи лет назад в Западной Азии и Европе. Как это произошло? Каковы стадии формирования того, что мы называем историей? В чем суть исторического познания, чему оно служит? На эти и другие вопросы предлагает свои ответы крупнейший британский философ, историк и археолог Робин Джордж Коллингвуд (1889—1943) в знаменитом исследовании «Идея истории» (The Idea of History).Коллингвуд обосновывает свою философскую позицию тем, что, в отличие от естествознания, описывающего в форме законов природы внешнюю сторону событий, историк всегда имеет дело с человеческим действием, для адекватного понимания которого необходимо понять мысль исторического деятеля, совершившего данное действие. «Исторический процесс сам по себе есть процесс мысли, и он существует лишь в той мере, в какой сознание, участвующее в нём, осознаёт себя его частью». Содержание I—IV-й частей работы посвящено историографии философского осмысления истории. Причём, помимо классических трудов историков и философов прошлого, автор подробно разбирает в IV-й части взгляды на философию истории современных ему мыслителей Англии, Германии, Франции и Италии. В V-й части — «Эпилегомены» — он предлагает собственное исследование проблем исторической науки (роли воображения и доказательства, предмета истории, истории и свободы, применимости понятия прогресса к истории).Согласно концепции Коллингвуда, опиравшегося на идеи Гегеля, истина не открывается сразу и целиком, а вырабатывается постепенно, созревает во времени и развивается, так что противоположность истины и заблуждения становится относительной. Новое воззрение не отбрасывает старое, как негодный хлам, а сохраняет в старом все жизнеспособное, продолжая тем самым его бытие в ином контексте и в изменившихся условиях. То, что отживает и отбрасывается в ходе исторического развития, составляет заблуждение прошлого, а то, что сохраняется в настоящем, образует его (прошлого) истину. Но и сегодняшняя истина подвластна общему закону развития, ей тоже суждено претерпеть в будущем беспощадную ревизию, многое утратить и возродиться в сильно изменённом, чтоб не сказать неузнаваемом, виде. Философия призвана резюмировать ход исторического процесса, систематизировать и объединять ранее обнаружившиеся точки зрения во все более богатую и гармоническую картину мира. Специфика истории по Коллингвуду заключается в парадоксальном слиянии свойств искусства и науки, образующем «нечто третье» — историческое сознание как особую «самодовлеющую, самоопределющуюся и самообосновывающую форму мысли».

Р Дж Коллингвуд , Роберт Джордж Коллингвуд , Робин Джордж Коллингвуд , Ю. А. Асеев

Биографии и Мемуары / История / Философия / Образование и наука / Документальное