И это — несмотря на то, что я сосредоточиваюсь не только на игре, я невольно вижу мысли соперника, знаю его планы, но стоит подстроить ловушку, затеять комбинацию, придумать маневр — партнер меняет ход, который собирался сделать, догадывается о ловушке, раскрывает мой маневр и непременно сажает меня в галошу! Не происходит ли и здесь нечто подобное творческому штурму: ведь самого себя обыграть невозможно!
Ну ничего, шахматные поражения меня не огорчают, они многократно компенсируются тем, что мне удалось сосредоточить в себе весь объем работы отдела, я непрерывно держу в голове все задумки своих инженеров, помню их решения, представляю их чертежи так, как если бы все это запечатлелось в долговременной памяти нашего компьютера. Я даже не подозревал, что у меня такая крепкая и объемная память, а по мере того, как я «вжился» в ход разработок, она, кажется, улучшилась еще больше.
Плохо только то, что мое начальническое положение отгородило меня от товарищей по отделу, новых я себе не завел и оказался на отшибе. Не будь Афины, совсем одичал бы.
А вместе с тем, она как бы усиливает этот отрыв. Кроме Вас, никто до сих пор не догадывается о нашей близости, она ревностно охраняет свою тайну, поэтому и приходится воздерживаться от общения с другими. На самом деле, вздумай я пригласить к себе кого-либо, а тут вдруг и Афина пожалует — вот и появится трещинка в ее тайне. Она беспокоилась даже за случай с вызовом неотложки.
Ладно, до отпуска осталось не так долго, как-нибудь пережду, а после отпуска нужно что-то придумать, а то совсем превращусь в отшельника.
Только сейчас заметил, что написал для Вас непомерно много, но тут уж ничего не поделаешь: как у Афины, есть тайна, которую знаю только я, так и о моей тайне известно только Вам. Случись что со мной, — а это не исключено — моя тайна не должна пропасть. А довериться я нахожу возможным только Вам.
На этом позвольте пожелать Вам и Вашему семейству всего самого наилучшего. Очень хотел бы с Вами повидаться, но сам никак не нахожу времени приехать к Вам, а потому и приглашаю Вас к себе.
Ваш Олег Нагой.
21
Прошло немало времени — отцвела осень, установилась зима, — когда Кузьма Кузьмин смог наконец откликнуться на приглашение Олега Петровича. Он приехал с утренней электричкой, но весь день потратил в облздраве на дела своей больницы и выбрался оттуда лишь к самому концу рабочего дня.
«Вот и хорошо, — удовлетворенно подумал он, — случись закончить раньше, где бы я стал ожидать Олега Петровича!»
Повиснув на поручне троллейбуса, Кузьма Кузьмич предвкушал, как его встретит сейчас Олег Петрович, выпьют по капельке, плотно пообедают и основательно выговорятся, прежде чем приступить к опыту, о котором они списались заблаговременно.
За все это время Кузьма Кузьмич нигде не перекусил, чтобы не портить аппетита, у него, как говорится, маковой росинки во рту не было, и от троллейбуса шел быстрым шагом, бодро помахивая своим маленьким «докторским» саквояжем.
Позвонив, он с минуту переминался, прислушиваясь к звукам, доносившимся из квартиры, потом толкнул незапертую дверь и вошел, не дождавшись разрешения. Оказывается, в квартире вовсю гремел Турецкий марш, неудивительно, что дверной звонок остался неуслышанным.
«Уж не в мою ли честь такой парад?» — подумал Кузьма Кузьмич. Он поставил саквояж на столик в передней, не торопясь разделся, потер, по врачебной практике, руки и, сказав «ну-с», открыл дверь столовой.
К его удивлению, там оказалась молоденькая женщина, вольготно расположившаяся в кресле и с видимым удовольствием попивавшая из чашечки кофе.
Увидев вошедшего, она моментально поставила чашечку, выключила магнитофон, успела проверить рукой крепкий узел волос на затылке, поднялась и быстро проговорила:
— Здравствуйте! Вы, наверное, Кузьма Кузьмич? Раздевайтесь, пожалуйста. Ах, вы — уже! Тем лучше. Проходите. Садитесь. Олега Петровича нет, но это ничего, он просил вас дождаться и передать, что ему пришлось срочно выехать на ГРЭС для консультации.
Не прекращая говорить, женщина обошла Кузьму Кузьмича, сняла с вешалки пальто и так быстро в него облачилась, что он не успел даже помочь:
— Олег Петрович обещал не задерживаться, — добавила она, а вы будьте как дома, располагайтесь, пожалуйста, по своему усмотрению, а мне пора бежать.
Она уже двинулась к двери, но вдруг остановилась, пошарила в кармане и протянула. Кузьме Кузьмичу что-то круглое и плоское:
— Чуть не забыла! Поставьте это на магнитофон, здесь Олег Петрович записал что-то для вас. Всего доброго! Ключ, если понадобится отлучиться, вот здесь, в двери.
— Постойте! — взмолился Кузьма Кузьмич. — Когда хоть приблизительно вернется Олег Петрович?
— Там что-то связано с испытанием во второй смене, а точнее трудно сказать. Так я пошла, меня ждут дома.
— Э-э, погодите! А если я, черт возьми, не смогу дождаться, как тогда быть?
— Это исключено, об этом Олег Петрович ничего не говорил. Но, если уж так получится, заприте квартиру занесите ключ ко мне, на этой же улице, дом тринадцать, квартира семнадцать.