Они кое-как с теткой отходили Спирькину мать, которая потеряла сознание, когда увидела выброшенного на дорожную пыль сына, подняли его, понесли домой...
Прошло уже сколько дней, а Спирька все хворает, почти не встает с постели.
«Не прощу! — снова закипает в Пронькином сердце бешеная злоба.— Поплатитесь! За каждый удар!»
Пронька соскочил с низенького крылечка, прошелся по двору, чтобы хоть немного успокоиться.
Ночь надвигалась темная и холодная. Да и пора уж похолодать — октябрь. По небу ползли седовато-мрачные тучи. Со степи ворвался пронизывающий ветер и стал гонять по дворам и улице пыль и солому. А вскоре зашелестел нудный и мелкий дождик. «Вот погодка, черт бы ее побрал!» — ругнулся про себя Пронька и пошел в сарайчик.
— Ты жив, Артемка? — тихо произнес он.
— Еще жив,— донесся будто из-под земли глухой голос.— Открывай, замерз...
Пронька быстро посбросал хлам, поднял с погребца доску. Оттуда, словно пружиной, выбросило Артемку. Было слышно, как тот клацал зубами.
— Ух и холодище! Думал, околею.
— Холодно,— подтвердил Пронька.— Нынче, пожалуй, в избе переспишь...
С того дня, когда к Проньке наведались нежданные гости, Артемка почти не вылазил из погребца — Пронька не разрешал. Боялся: вдруг еще нагрянут беляки и схватят Артемку. Только в глухие ночные часы выпускал его обогреться, поесть горячего да размяться. Сегодня опасно держать Артемку в сыром погребце — может простудиться.
В избе было тепло, пахло хлебом и щами. Артемка прижался щекой и грудью к горячему боку печи, прикрыл глаза.
— Хорошо!..
Тетя с состраданием поглядела на исхудавшее бледное лицо мальчика, с синими разводьями под глазами, и сердце ее сдавила жалость: «Бедный ты, бедный. Ведь совсем еще дите, а сколь пережил, сколь выстрадал... И взрослому не вынести...»
Дрогнули Артемкины ресницы, открылись серые глаза, усталые и совсем недетские. Встретились с глазами женщины.
— Теть, чего плачете?
Тетя торопливо смахнула слезы.
— И ничего не плачу... Садись вот, похлебай горяченьких...
Хлебает Артемка щи, а голова забита мыслями. Думает обо всем, что произошло за эти дни, думает о Настеньке, о Проньке, о Спирьке. Болеет Спирька, сильно болеет. Из-за Артемки пострадал. А от этого еще горше становится. И Проньку избили. Два зуба вышибли.
Скосил Артемка глаза, Проньку увидел. Сидит, отвалившись к стене. Не то дремлет, не то думает. Лицо строгое, даже суровое.
Плохо знал Артемка до сего дня, что такое настоящая дружба. Думал: дружить — это вместе гулять, не драться, ну помогать в чем друг другу. По-пустому думал. Не знал, потому так и думал. Теперь знает. Навсегда... Пронька и Спирька показали. Крепко показали. Артемке даже почему-то страшно: смог бы он вот так, как они? Выдержал бы?
И Настеньку не знал до этого. Казалась тихой, робкой. Вышло — другое. Вспомнил день, когда Пронька спрятал его в погребок сараюшки. Темно, сыро. Час прошел, второй. Тоска прокралась в сердце, робость: почему не приходит Пронька? Почему не забежит тетя, не расскажет, что случилось? Вдруг над Артемкой шорох, потом чуть слышно:
— Тема...
Настенькин голос.
— Открой, надоело.
— Не говори громко. Еще услышит кто.
— Да открой же,— стал сердиться Артемка.— Как в могиле тут. Противно.
Настеньке жалко Артемку. Очень. Знала, что в погребце — не на печи. Но не открыла.
— Нельзя. Проньку беляки в штаб увели. Про тебя пытали... Лежи, Тема, молчи, не шевелись.
Притих Артемка, сердце задрожало: как бы беды с Пронькой не случилось. Потом жиганула мысль: а вдруг выдаст? Нет, не от подлости, а от плеток или под наганом? Что скрывать: струсил Артемка. Не поверил в силу Проньки.
Заговорил торопливо, горячо:
— Быстрей открой. Вдруг Пронька выдаст? Открой — уйду! Быстрее, ну!
Настенька снова промолчала. Потом произнесла тихим, незнакомым голосом:
— Молчи и лежи. Не выпущу отсюда. Сразу схватят... А о Проньке зря так думаешь.
Но Артемка уже не мог совладать с собой, стал бить в половицу, чтобы выбраться на волю и бежать, бежать...
Вдруг доска приподнялась, отлетела в сторону. Артемка стремительно сел, только голова торчала над полом, и сразу встретился с глазами Настеньки. В них было что-то такое, отчего Артемке стало нехорошо.
— Беги,— тихо бросила Настенька.— Беги.— И как ледяной водой за ворот: — Если сам трус, то о других так не думай.
Артемка не побежал. Он даже не встал под холодным, отчужденным взглядом Настеньки.
Стало вдруг скверно и стыдно. Он молча лег на прежнее место, глухо приказав:
— Закрой.
Половица опустилась.
Долго лежал Артемка в темноте и тишине, переживая стыд. Казалось, навечно теперь потерял Настенькино уважение и веру, да неожиданно донеслось сверху тихое, робкое, как прежде:
— Тема, слышишь? Тема, ты не обижайся на меня... Ладно? Я не хотела...
Сразу полегчало, вздохнул:
— Это я виноват.— И трудно добавил: — Оробел было совсем... Иди узнай о Проньке.
Узнал обо всем вечером от самого Проньки. И еще тяжелее стало. «Не верил в них, боялся, что выдадут, а они вон какие! Под плетками молчали. Спирька-то! Вот не думал!»
Да, многого не знал до этого вечера Артемка о своих друзьях. О многом не задумывался.