Милая, благодаря тебе, у меня осталось столько чудесных воспоминаний. Песни, которые ты пела, уверенно направляясь вперед и держа меня за руку, голоса множества людей, подхватывающих тот же напев, который я не понимала и не могла подхватить, но впервые в жизни я шла на площадь. Я гордилась, что ты взяла меня с собой. Тогда ты выглядела совсем иначе, не как моя дочь, домашняя девочка, ты напоминала стремительную и беспощадную птицу. Я впервые в жизни увидела, как решительно сомкнуты твои губы и насколько тверд твой голос. Моя любимая доченька. И с тех пор каждый раз, когда я приезжала в Сеул, ты втайне от нашей семьи водила меня в театр или в королевские гробницы. Ты вела меня в книжный магазин, где продавали музыку, и надевала на меня наушники. От тебя я узнала, что в Сеуле есть такое место, как Канвамун и площадь перед зданием городского совета, и что в мире существуют такие замечательные вещи, как кино и музыка. Мне казалось, что ты будешь жить не так, как другие. Поскольку ты была моим единственным ребенком, которого не затронула нищета, я хотела, чтобы ты была свободна от всех условностей. И, обладая этой свободой, ты часто открывала для меня новый мир, и потому я хотела, чтобы твоя свобода стала безграничной. Я хотела, чтобы ты стала настолько свободной, чтобы жить ради других.
* * *
Думаю, теперь мне пора.
Но, ох…
Младенец засыпает. Он пускает слюни, его глаза закрываются. Теперь, когда двое старших детей в школе, в доме стало гораздо спокойнее. Но что это? В доме такой беспорядок. Господи, я никогда не видела такого неопрятного дома. Мне хочется прибраться здесь, чтобы помочь тебе… но теперь я не могу. Когда ребенок засыпает, моя дочь тоже погружается в сон. Да, наверное, ты очень устала. Моя крошка спит, обняв своего малыша. Моя любимая доченька, пожалуйста, не надо так хмуриться. У тебя появятся морщины, если будешь спать с таким напряженным лицом. Твоего юного лица как не бывало. Твои небольшие глаза, напоминающие серп луны, стали еще меньше. И теперь, даже когда ты улыбаешься, невозможно вернуть прежнего изящества юности. И раз уж я дожила до твоих морщин, значит, мою жизнь нельзя назвать короткой. И все же, дорогая моя, я никогда не думала, что твоя жизнь сложится именно так и у тебя будет трое детей. Ты так отличалась от своей эмоциональной сестры, которая моментально приходила в ярость, принималась плакать и впадала в мрачную апатию, если что-то шло не так, как она хотела. Ты же составляла свой график и пыталась следовать ему. Когда ты сказала мне: «Я не знала, что у меня будет трое детей, мама, но, забеременев, я обязательно должна была родить ребенка», когда ты произнесла эти слова, мне показалось, что я совсем тебя не знаю. Я думала, что это у твоей сестры будет много детей. Ты никогда не злилась. Из всех моих детей ты единственная, кто знал, как спокойно разъяснить ситуацию даже сильно взбешенному человеку. Именно поэтому я считала, что ты примешь правильное решение, когда лучше завести ребенка, и родишь только одного. Ты никогда ни о чем не просила, в отличие от твоей сестры, которая метала громы и молнии, выпрашивая письменный стол, как у братьев. Если я спрашивала тебя, что ты делаешь, скрючившись на полу, ты отвечала, что готовишь домашнее задание по математике. Твоя сестра не желала видеть учебник математики, а у тебя были отличные успехи. Ты была ребенком, обладающим удивительной способностью концентрировать свое внимание, когда дело касалось решения какой-то проблемы. Найдя ответ, ты радостно улыбалась.
Но ты не смогла найти ответ, почему это произошло
— О, мама, посмотри, я надела разные носки.
Как, наверное, ты была занята, если, всегда такая опрятная раньше, не смогла выкроить время для того, чтобы подобрать одинаковые носки. Порой, когда мой разум прояснялся, я думала о том, что должна сделать для тебя и твоих детей. И это давало мне силы продолжать жить дальше… но затем все обернулось таким неожиданным образом.