— Я был тогда заносчивым мальчишкой, перед которым открывались замечательные перспективы. Был псиоником, но в меру. Семья была состоятельной, я мог сделать почти любую карьеру на выбор. Мешало только одно — тогдашнее законодательство требовало от меня пройти
— Где он теперь? — спросил Северин.
— Не знаю.
— Разве человека сложно отыскать?
— Сложно. У трагедии собственные законы. Хотите знать, Северин, как выглядел первый день трансмутации? C утра небо над бухтой заволокло тучами. Кибер находился на островке посреди залива, аномальная зона тянулась до самого побережья и захватывала часть города, там остались сплошные руины, но это еще не была трансмутация, только обычная паника и психоз, вызываемый аномальными зонами. Ваш, Нина, отец, его превосходительство Алекс Дезет… мне говорить дальше?
— Да.
— Он разговаривал с кибером Максом, и был единственным человеком на Геонии, не чувствительным к пси-эффектам. Нулевик. Дезета подобрали в заливе через несколько часов, он был жив, но зол и не очень разговорчив.
— Это он уничтожил кибера?
— Нет, он пытался сломать его, но не сумел. Такое уничтожение оказалось технически невозможным. Кибер погиб в тот же день при странных обстоятельствах, которые списали на неизученный информационный эффект. В последнее время меня посещает еще одно подозрение — не была ли история уничтожения Макса выстроена самим Максом от начала и до конца?
— Вы о чем?
— Макс умер только потому, что хотел умереть. Он сознательно отдал свое существование (я не могу признать за технической системой жизнь) ради идеи. Трансмутация была им задумана и подготовлена. Сейчас мы имеем дело с последствиями. Я не могу однозначно оценить их ни как хорошие, ни как плохие. Может быть, все мы научились лучше понимать друг друга, но некоторым это знание стоило душевного равновесия.
— Спасибо. Вы можете извлечь из этого что-нибудь, что способно помочь Нине?
Беренгар, по-видимому, колебался между приязнью к дочери Дезета и нежеланием влипать в «историю». «От бывшего бунтаря мало что осталось», — ехидно решил про себя Северин.
— Есть одна зацепка, — как бы не вполне охотно отозвался философ. — Но использовать ее следует толково. Вы слышали о матери Наан?
— Это монахиня, которая воспитывала меня в Иллире, — тут же откликнулась Нина. — Когда она заболела, меня не пускали лазарет — боялись неизвестной заразы, но я все-таки подобралась снаружи к окну. Пришлось подставить ящик, он скрипел и качался у меня под сандалиями, а я все цеплялась пальцами за подоконник. А она лежала на кровати — такая прямая, неподвижная, белая-белая, какими бывают только статуи. Она даже не стонала и совсем никому не жаловалась. Мне кажется, старуха до конца оставалась в сознании.
Беренгар судорожно кивнул.
— Да, это звучит сильно. Несколько лет спустя, но еще до трансмутации, здесь, в Каленусии, мой друг попал в беду. Его задержали на запретной территории, без документов, и, вероятно, забили бы до смерти, но кто-то им запретил доводить дело до конца. Он отлеживался в госпитале, и видел там
— Наан?
— Так старая леди обозначила свое имя. Она была кем-то вроде сестры милосердия. Он ничего не знал о смерти старухи в Порт-Иллири, а по-каленусийски она разговаривала без акцента. Позже моему товарищу отказали в новой встрече.
— Ложное известие о смерти — скептически предположил Северин. — Или создан двойник, или киберклон.
— О, нет, там все интереснее. У Наан есть сестра. Не близнец, но похожа. Имена немного отличаются. Наан и Нэн. Легко перепутать. Обе сестры, вплоть до смерти старшей, как могли, поддерживали связь.