— Да потому, что вы не то, что какие-нибудь толстокожие. У вас по лицу всё можно прочесть, как по книжке. Всякий сразу разберёт, точно крупную печать. И вы думаете, что можете встретиться с вашими дядюшками? Они подойдут пожелать вам доброго утра, поцелуют вас, а вы…
— Довольно, довольно! Ну-ну, не надо! Я уеду до завтрака, с радостью уеду! А как же я оставлю с ними сестёр?
— Ничего, не беспокойтесь. Им придётся потерпеть ещё немножко. А то как бы эти мошенники не пронюхали, в чём дело, если вы все сразу уедете. Не надо вам с ними видеться, и с сёстрами тоже, да и ни с кем в городе; если соседка спросит, как ваши дядюшки себя чувствуют нынче утром, по вашему лицу всё будет видно. Нет, вы уж поезжайте сейчас, мисс Мэри Джейн, а я тут с ними как-нибудь улажу дело. Я скажу мисс Сюзанне, чтобы она от вас кланялась дядюшкам и передала, что вы уехали ненадолго, отдохнуть и переменить обстановку или повидаться с подругой, а вернётесь к вечеру или завтра утром.
— Повидаться с подругой, — это можно, но я не хочу, чтобы им от меня кланялись.
— Ну, не хотите, так и не надо.
Отчего же и не сказать ей этого, ничего плохого тут нет. Такие пустяки сделать нетрудно, и хлопот никаких; а ведь пустяки-то и помогают в жизни больше всего; и Мэри Джейн будет спокойна, и мне это ничего не стоит. Потом я сказал:
— Есть ещё одно дело: этот самый мешок с деньгами.
— Да, он теперь у них, и я ужасно глупо себя чувствую, когда вспоминаю, как он к ним попал.
— Нет, вы ошибаетесь. Мешок не у них.
— Как? А у кого же он?
— Да я теперь и сам не знаю. Был у меня, потому что я его украл у них, чтобы отдать вам; и куда я спрятал мешок, это я тоже знаю, только боюсь, что там его больше нет. Мне ужасно жалко, мисс Мэри Джейн, просто не могу вам сказать, до чего жалко! Я старался сделать как лучше — честное слово, старался! Меня чуть-чуть не поймали, и пришлось сунуть мешок в первое попавшееся место, а оно совсем не годится.
— Ну, перестань себя винить, это не нужно, и я этого не позволяю; ты же иначе не мог — и, значит, ты не виноват. Куда же ты его спрятал?
Мне не хотелось, чтобы она опять вспоминала про свои несчастья, и язык у меня никак не поворачивался. Думаю, начну рассказывать, и она представит себе покойника, который лежит в гробу с этим мешком на животе. И я, должно быть, с минуту молчал, а потом сказал ей:
— С вашего позволения, мне бы не хотелось говорить, куда я его девал, мисс Мэри Джейн. Я вам лучше напишу на бумажке, а вы, если захотите, прочтёте мою записку по дороге к мистеру Лотропу. Ну как, согласны?
— Да, согласна.
И я написал: «Я положил его в гроб. Он был там, когда вы плакали возле гроба поздно ночью. Я тогда стоял за дверью, и мне вас было очень жалко, мисс Мэри Джейн».
Я и сам чуть не заплакал, когда вспомнил, как она плакала у гроба одна, поздней ночью; а эти мерзавцы спят тут же, у неё в доме, и её же собираются ограбить! Потом сложил записку, отдал ей и вижу — у неё тоже слёзы выступили на глазах. Она пожала мне руку крепко-крепко и говорит:
— Всего тебе хорошего! Я всё так и сделаю, как ты мне говоришь; а если мы с тобой больше не увидимся, я тебя никогда не забуду, часто-часто буду о тебе думать и молиться за тебя! — И она ушла.
Молиться за меня! Я думаю, если б она меня знала как следует, так взялась бы за что-нибудь полегче, себе по плечу. И всё равно, должно быть, она за меня молилась — вот какая это была девушка! У неё хватило бы духу молиться и за Иуду; захочет — так ни перед чем не отступит! Говорите, что хотите, а я думаю, характера у неё было больше, чем у любой другой девушки; я думаю, по характеру она сущий кремень. Это похоже на лесть, только лести тут нет ни капельки. А уж что касается красоты, да и доброты тоже, куда до неё всем прочим! Как она вышла в ту дверь, так я и не видел её больше, ни разу не видел! Ну, а вспоминал про неё много-много раз — миллионы раз! — и про то, как она обещала молиться за меня; а если б я думал, что от моей молитвы ей может быть какой-нибудь прок, то, вот вам крест, стал бы за неё молиться!
Мэри Джейн вышла, должно быть, с чёрного хода, потому что никто её не видал. Как только я наткнулся на Сюзанну и Заячью Губу, я сейчас же спросил их:
— Как фамилия этих ваших знакомых, к которым вы ездите в гости, ещё они живут за рекой?
Они говорят:
— У нас там много знакомых, а чаще всего мы ездим к Прокторам.
— Фамилия эта самая, — говорю, — а я чуть её не забыл. Так вот, мисс Мэри велела вам сказать, что она к ним уехала, и страшно спешила — у них кто-то заболел.
— Кто же это?
— Не знаю, что-то позабыл; но как будто это…
— Господи, уж не Ханна ли?
— Очень жалко вас огорчать, — говорю я, — но только это она самая и есть.
— Боже мой, а ведь только на прошлой неделе она была совсем здорова! И опасно она больна?
— Даже и сказать нельзя — вот как больна! Мисс Мэри Джейн говорила, что родные сидели около неё всю ночь, — боятся, что она и дня не проживёт.
— Подумать только! Что же с ней такое?
Так сразу я не мог придумать ничего подходящего и говорю:
— Свинка.