– Да не. Не мой! Это одного, кто инвалидом с войны пришел. Со службы его уволили – оставили тут доживать.
Пил – страшенно, семью гонял, на жену бросался с этим вот клинком. Однажды она не вытерпела да и пригрозила милиции его сдать как хранильца запрещенного. Вот в шестидесятых он его тута и запрятал. Потом внук его, наркоман, приезжал за дедовым кладом – думал разжиться. Но я его обвел!
Я содрогнулся:
– Где ж он теперь?
– Известно где, – ухмыльнулся бомж, – в озере. Да ты что всполохнулся? Сам он туда угодил: по воде, словно посуху, прогуляться решил!
В это мгновение головоломка наконец-то сложилась: мой странный знакомый появлялся буквально ниоткуда, если не признавать за ним способности проходить сквозь стены и запертые замки, стоял все время в тени, я слышал его смех, кашель и кряхтение, но ни разу не мог уловить дыхания. К тому же я и сейчас вижу только лицо его общим планом. А глаз не видел никогда! Он появляется всегда в одном и том же наряде, хотя погода давно изменилась к осени и живому должно быть холодно. Нет, вряд ли он обыкновенный бомж…
Не назову себя храбрецом, но врожденная сдержанность всегда помогала мне сохранять достоинство и в неприятных, и в пугающих ситуациях. Я спокойно и вежливо попрощался с загадочным персонажем, на что он недовольно заметил:
– А ты ведь не придешь больше! И богатство, которое я тебе подарил, сегодня еще до вечера в милицию снесешь.
– А куда ж еще? – изумился я. – Мне с него никакой корысти, а когда освидетельствуют, можно будет экспозицию какого-нибудь музея им украсить!
– Честный ты парень, – пробормотал он мне в спину, – мы таковских не жаловали.
Он угадал: тем же вечером я, как и полагается, отнес свои находки местным властям. Но прежде мне повстречалась группа сельчан, которые растаскивали втихаря этот барак: кто-то стекло из рамы выковыривал, кто-то наличники снимал… Поскольку судьба его была давно предрешена, местные проявляли завидную хозяйственность. Среди них оказался один мой знакомый рыбачок, с которым шапочно подружила нас общая страсть посидеть на берегах озер с удочками. Мы и сегодня разговорились, и я ввернул:
– Поторопиться бы вам с прихватизацией госимущества надо, а то бомжерез какой-то поселился – спалит еще барак ваш!
Прочие оставили работу, как по команде, повернулись ко мне и прислушивались. И я продолжил:
– Странный какой-то. Достал уж своими россказнями! Все-то он про всех знает!
Тут посыпались вопросы:
– Это старичина-то? Высокий?
– Но как будто сгорбленный?
– И шея у него свернута вправо, так?
– В линялом кителе?
– В кирзачах и с бородищей?
Я только успевал соглашаться. Тогда они помрачнели, а самый старший, вылезши из окна и с грохотом сбросив вниз выковырянные медные с завитушками ручки, подтвердил мою догадку:
– Вовсе не бомж это. И вообще не человек. Это – самый последний жилец барака, которого нашли повешенным на этом же чердаке лет этак девять назад. С ним никто не общался и дел не имел. Жил он отшельником. А во время «хрущевской оттепели», когда подзабылись «подвиги» Лаврентий Палыча, про мужика этого сплетни ходили – будто бы именно он был тот самый особый порученец!
– Ой, Михалыч, и не говори больше – жуть берет слышать! – заголосила одна из женщин.
Но он все-таки закончил:
– Сказывают, именно он выходил на охоту за девушками… И есть тому доказательства: появился в обслуге Дачи он позже всех – как раз, когда она излюбленным местом и для Берии стала, – это раз, – загнул намозоленный палец. – Семьи у него никогда не было, он жил один и всех избегал, даже соседей, – это два, – средний палец повторил движение указательного. – Главное же: хотя и работал он на Даче, но никто не знал его обязанностей, ни с кем и по работе не общался, а только иногда прогуливался в парке и все шептался о чем-то с Лаврентий Палычем… Это три! – и торжествующе помахал кулаком с загнутыми тремя пальцами.
Сначала я не поверил. Тогда мой знакомый рыбачок предложил снова подняться по открытой лестнице и обыскать чердак – и, разумеется, мы там никого не обнаружили! Заметив же, что я еще сомневаюсь, рыбачок подвел меня к самой трубе:
– Наверх посвети! – скомандовал. – И приглядись.
Я поднял глаза: добротная и прочная веревка была завязана на дальней балке простым, но надежным узлом. Заканчивалась она петлей. И неприятный сквозняк слегка колыхал ее, на миг заслонив от меня мир живых тенью безотчетного ужаса…
Бесовский выкуп