Для нас с Бри личная встреча была чем-то вроде чуда: когда я уселась и спросила ее, не работа ли привела ее в Санта-Фе, она ответила, что проделала 13-часовой путь на машине из Сан-Антонио с мужем и сыном, только чтобы встретиться со мной. Господи помоги, подумала я, из последних сил стараясь держать спину. Я рассказала ей, что случилось с Порочистой. Спросила, следует ли нам что-нибудь сделать.
– Когда кто-то умирает, – ответила Бри, – я иду и ставлю за этого человека свечку. Нахожу святилище Девы Марии Гваделупской в любом городе и ставлю свечу за покойного. Еще, мне кажется, важно понимать вот что: как утверждают многие традиции, после того как состоялась смерть, есть трехдневный период, когда граница несколько нарушена, поскольку она вроде как настраивается. Но для начала Порочисте хорошо бы благословить Тревиса и его родителей, а также быть открытой к его знакам и знамениям, напрямую обращенным к ней. Может прозвучать песня, которая в ее памяти связана с ним, или попадутся слова на табличке, текст в журнале…
«Священные искусства», магия, ритуалы дарят мне некоторое утешение в моей болезни. Прочесть молитву, зажечь свечу, сделать целебный состав – все это означает, что я могу еще хоть что-то сделать, когда, кажется, сделать уже ничего нельзя.
Пока Бри говорила, я обратила внимание на то, что в ее украшениях очень много сердечек
Мы с Бри разговаривали о магии и ее полезности во времена политического гнета (в том месяце должна была состояться инаугурация Дональда Трампа); о новом фильме из серии «Звездных войн», «Изгой-один»; о важности работы («Какой бы твоя работа ни была, она важна. Главное – прикасаться к людям, ради которых ты находишься здесь, наилучшим возможным способом»); о пути Бри от будущего адвоката к преподаванию священных искусств через интернет. Замечательная особенность разговора с учителем, особенно когда ты больна, заключается в том, что нет нужды поддерживать беседу: достаточно хорошего стимула или вопроса – и учитель сам с удовольствием разовьет тему. Но я свернула наше общение примерно через час, чувствуя себя виноватой из-за того, что заставила ее ехать так далеко, чтобы поговорить со мной так недолго. И все же я не ощутила осуждения с ее стороны.
– Похоже, ты устала, – сказала Бри. – Пожалуйста, поезжай отдыхать.
Вместо того чтобы отправиться прямо в мотель, что с полной очевидностью привело бы к неодолимому бездействию, мы с Порочистой пошли в святилище Девы Марии Гваделупской. Солнце уже село, забрав с собой крохи зимнего тепла. Мы двигались медленно, поскольку Порочиста опиралась на трость, а на дороге чернели коварные островки льда. У нас не было с собой свечи, чтобы поставить, но в святилище стояли прозрачные ящики, наполненные прошениями, и я сказала подруге, что она могла бы написать записку и бросить в один из ящиков. Я ждала ее, сидя на холодной как лед скамье, и смотрела на благодушное, гладкое лицо Богородицы. В день Девы Марии Гваделупской в прошлом месяце Бри разослала молитву с такими словами: «Где утрата, грусть, зияющие дыры, полные воющих ветров скорби и печали, – там Она». Мы пошли в святилище ради друга Порочисты; но также – и, наверное, в основном – ради Порочисты и ее скорби.
Замечательная особенность разговора с учителем, особенно когда ты больна, заключается в том, что нет нужды поддерживать беседу: достаточно хорошего стимула или вопроса – и учитель сам с удовольствием разовьет тему.
Я когда-то впервые обратилась к Бри, потому что психоз заставил меня опасаться за собственный разум. С тех пор священные искусства дарят мне некоторое утешение, не столько посредством системы убеждений, которую они обеспечивают, сколько посредством рекомендованных ими действий. Прочесть вот эту молитву, зажечь вон ту свечу, выполнить такой-то ритуал, составить такую-то соль или медовую банку… Это означает, что ты можешь кое-что сделать, когда кажется, будто сделать ничего нельзя.