Однажды Миша пришел в редакцию очень грустный и рассказал, что пьесу его репетировать не будут. Некие партдамы осудили ее как идейно порочную.
– Дай почитать, – попросил я.
Он положил пьесу на стол и ушел, такой же грустный. Я прочитал ее за два часа. Прочитал и не понял, что же в пьесе идейно порочного. Действие развивается на фоне далекой стройки. Построена на конфликте молодого бригадира, исповедующего новые, пришедшие с «оттепелью», идеи, и начальника стройки, руководителя старого образца. Пьеса мне очень понравилась, и я отнес ее Карпинскому.
– Прочитайте.
– Но мы никогда не печатали пьес.
– Прочитайте.
– Хорошо.
Через два часа он позвонил мне и сказал:
– Снимай всякую комсомольскую муру, засылай пьесу.
Распоряжение это произвело в редакции эффект разорвавшейся бомбы. Но пьеса набиралась. Мы уже думали о верстке, а художник Толя Кохов готовил иллюстрации.
Однажды Карпинский вернулся из высших сфер, встретив меня в коридоре, сказал:
– Пьесу снимаем.
– Но…
– Никаких «но», там есть мнение.
Я отдал набор Шатрову, в память о нашем неудачном эксперименте, с острым чувством вины, словно именно я в тех заоблачных «там» решил судьбу пьесы.
А через некоторое время меня вызвал главный. Был уже конец дня. По тому, как в его кабинет секретарша несла чай с сушками, я понял, что прибыло какое-то начальство. И они действительно явились. Комсомольское руководство выше среднего уровня.
Оно сидело, развалясь в кресле, отхлебывало чай.
– Ну, здравствуй, – покровительственно сказало начальство…
…Москва. Декабрь 1951 года. На улице бесчинствует метель. Снег раскручивается на ветру, бьет в лицо, оседает у стен домов, насыпает и сам разметает сугробы на тротуарах.
Я не иду, а почти бегу по милому сердцу московскому Бродвею. Я словно здоровенный парус, который гонит ветер. Скорее к спасительному телеграфу, там наверняка наша компания обсуждает, где спрятаться от непогоды на вечер.
У памятника Юрию Долгорукому сталкиваюсь с человеком, который кричит:
– Старик, я тебя искал!
Мой старинный знакомец Вадик. Только зачем меня искать? Он из другой компании – номенклатурных сынков, которые прекратили общение со мной, после того как из моего отца сделали врага народа.
– Старик, умоляю, помоги мне.
– Что случилось?
Мы зашли в подъезд, укрылись от метели, и он поведал мне знакомую до слез историю.
Отец его, один из начальников ГУСИМЗа, что по-русски означало Главное управление советским имуществом за границей, короче говоря, надзор за всеми трофеями Германии, вчера был арестован в Лейпциге.
– Чем же я могу тебе помочь?
– Понимаешь, они завтра придут к нам, отнимут квартиру, вещи. Ты же сам был в таком положении. Матери плохо с сердцем. Помоги вынести и спрятать вещи. Я наших ребят просил, но ты же знаешь…
Я все прекрасно знал. Но знал и другое, что если их квартиру пасут, то вполне могу влипнуть в мерзкую историю.
– Ты боишься? – спросил он.
– А чего мне бояться. Пошли.
Мы перешли улицу Горького. Словно ночные воры, хоронясь, вошли в подъезд его номенклатурного дома.
В квартире горел свет, видимо, его маменька была дома.
– Ты подожди меня в коридоре, я вещи уложу.
Я сел в кожаное кресло рядом с огромным венецианским зеркалом, украшенным цветами из разноцветного хрусталя. Ждать пришлось недолго. Видимо, больная мама заранее все приготовила. Мой знакомец вытащил к зеркалу четыре огромных кожаных чемодана и два здоровенных тюка.
– Выноси.
– Я один не справлюсь, а дважды ходить не стоит. Давай потащим вместе.
Мы быстро загрузили в лифт все это добро. Слава богу, что метель разыгралась не на шутку и все номенклатурные жильцы решили отсидеться дома. Мы никого не встретили и благополучно вытащили вещички во двор.
Сложили их у арки, и мой приятель побежал искать такси. На наше счастье, «Победа» с шашечками на борту выезжала с улицы Станиславского. Шофер, здоровенный мужик в зимнем драповом полупальто, увидев чемоданы и тюки, сказал:
– Могу отвезти вас прямо в милицию. Вы что, ребята, квартиру обнесли?
– Нет! – закричал мой знакомец Вадик. – Вот паспорт, я живу в этом доме.
– Значит, от жены линяешь, – засмеялся шофер и открыл багажник.
– Нет, – вдруг просто сказал Вадик, – отца арестовали.
– Понятно. – Шофер захлопнул багажник. – Ты, парень, побольше из дома забери, а то, когда они к вам придут, все заберут и меж собой поделят. Куда едем?
– Куда? – повторил я.
– К тебе, – просительно ответил Вадик.
Мы приехали на Москвина. Шофер помог дотащить чемоданы ко мне в комнату и покачал головой, увидев протянутую полсотню.
– Я с вас денег не возьму. На чужом горе дом не строят.
На следующий день я пришел домой и не увидел чемоданов. Мама рассказала, что приезжала милая дама с приятным вежливым сыном, не таким, как я, и забрала вещи. А через несколько дней я узнал, что отца его никто не арестовывал, а просто пригласили в тамошний филиал МГБ для решения каких-то каверзных вопросов.
Потом мы несколько раз виделись мельком. И встретились в 58-м году в Театре сатиры на премьере пьесы Назыма Хикмета «Дамоклов меч», театрального шлягера тех лет.