-Вопрос страшный, - он вздохнул, - им лучше не задаваться.- Но, помолчав ещё пару минут, продолжил, - мы едины с прошлым в интеллектуальном отношении и поэтому, чтобы отыскать корни идей, правящих ныне миром, подобает вернуться к тем семенам, из которых они выросли. Если же мы хотим разобраться в истоках духовного краха своей страны - надлежит пересмотреть весь духовный и литературный багаж державы. Но этого не происходит. Мы по-прежнему затвержено повторяем все ту же ахинею, что твердили те, кто рухнули в яму 17-года. Мы зазубрено цитируем те же постулаты, что привели к обвалу. Мы по-прежнему не можем, не хотим и не пытаемся проанализировать произошедшее, взглянуть на него критически, вдуматься в него и переосмыслить. Мы мыслим так, словно обвала не было. Между тем критическое переосмысление былой дури, безусловно, необходимо, тут вы правы. Однако...
-Однако? - Верейский быстро наклонился к профессору, - вы хотите сказать, что подобные размышления.... Я понимаю, что рублю сук, на котором сижу, но...
Голембиовский с грустной улыбкой покачал головой и продолжил, чуть нажимая на слова.
-Однако обладаем ли
Верейский покачал головой и твердо ответил:
-А был ли я когда-то не иным, Борис Вениаминович? Вы же сами всё время твердили, что я не от мира сего. Кстати, почему вы выбрали меня из трёх ваших аспирантов?
Зав. кафедрой усмехнулся.
-Именно потому, что вы не от мира сего. Только такие что-то понимают в филологии. Филология - вещь скользкая, релятивистская, любое суждение в ней с равным успехом заменяется противоположным и равно доказывается. И всё же - verum plus uno esse non potest. Мне всегда казалось, что у вас правильный критерий истины.
-А у вас? - осторожно спросил Верейский.
Голембиовский пожал плечами.
-Помните незыблемый филологический закон: заниматься только теми персоналиями, которые вам по душе? Это в чем-то очень верно: влюбленный взгляд видит глубже. Но с годами я понял, что в чем-то это глубоко неверно: любовь ведь и застит взгляд, заставляя многого не замечать. Когда я в юности писал диплом по Лермонтову - я ненавидел лютой ненавистью каждого, уничижительно о нём отозвавшегося. Я понимал, что он - не образец нравственности, но влюбленность в его стихи и прозу пересиливала это понимание. Его скорби вызывали сострадание.- Голембиовский вытащил сигарету, Верейский привычным жестом подвинул ему пепельницу. - Сейчас смотрю на него холодным, бесстрастным взглядом, взглядом старика. Я вижу его кощунства, лживость, греховность, для меня понятна и его кара - он умер подлинно по грехам своим. Я его недавно перечитал. Очень критически. Талант. Всё равно талант. Но сколько он испортил во мне... Сколько лет я сам мыслил по-печорински? Мне пришлось похоронить всё, что у меня было, чтобы понять, какой это, в сущности, был подлец...
Верейский удивился. Он знал Голембиовского, как ему казалось, целую вечность, но не понял, о какой порче тот говорит. Впрочем, тот никогда о себе и не распространялся.
-Но так, стало быть, вы стали иным, и можете переосмыслить содержание его книг?
-Могу, князь, - кивнул Голембиовский.
-Бога ради, Борис Вениаминович, перестаньте, - взмолился Алексей, ему подлинно было неловко.