– Если не уйдешь, я убью тебя тоже, – сказал ей отец.
– Сына и дочь, в один день? Давай, Сильнейший. Это в твоем духе!
Время почти замерло – подобное случалось разве что в Зале Совета. Маги молча слушали. Кар почти рухнул на плечо Ветру. Жизнь уходила, сменяясь холодом и равнодушием. Сознание таяло. Лишь одна мысль держала его, не давая соскользнуть во тьму – Кати. Кати… сестра?
– Он должен умереть, – долетел издалека голос Амона.
– Он умирает, разве ты не видишь? Отпусти его. Прошу тебя, отец!
Мгновения, тягучие, как часы. Наконец Сильнейший махнул рукой.
– Пусть уходят. Он умрет еще до утра.
Кати вскочила, бросилась к Ветру. Огненная стена за ее спиной угасла. Грифон припал к земле, позволяя Сильной усадить Кара.
– Кати… – слова не хотели выходить, приходилось напрягать остатки сил, выталкивая вопрос. – Почему ты… мне… не говорила?
– Какая теперь разница? Улетай.
– Нет… – ему все-таки удалось поднять голову. – Без тебя – нет!
– Дурак! – Кати с размаху шлепнула грифона по ляжке. – Вперед, Ветер! Пошел!
Ветер прыгнул, с каждым взмахом крыльев набирая высоту. Кар обессиленно уткнулся лицом в его гриву.
– Кати, – прошептал он. – Кати, Кати…
«Не умирай! – отчаянно просил Ветер, работая крыльями так, словно мог улететь от смерти. – Не оставляй меня!»
«Не оставляй меня, – сказал принц. Лунный свет сиял в золоте его волос. – Ты не бросишь меня, Кар?»
«Ты вырос», – хотел сказать ему Кар, но тут увидел императора – он стоял рядом с принцем, бок о бок и смотрел так же, настойчиво и тревожно.
«Останься со мной. Я не хочу снова тебя потерять, Кар, нет!»
«Я сделал все, что мог, – неслышно произнес Кар. – Все, что мог!»
«Ты обещал не оставлять меня, помнишь?»
Кар потянулся к ним, но с неба упала тьма, скрывая все. Грифонья грива пахла солнцем и болью, сердце рвал тонкий, едва различимый плач.
«Не умирай! Ты не можешь умереть! Мы – вместе!»
«Я люблю тебя, Ветер», – сказал Кар, но Ветра не было, не было и Эриана. Только лунный свет, струящийся, серебряный, колдовской. Потом из света выступила девочка. Ее волосы торчали клочками нечесаной соломы, на груди вспыхивала зеленая звездочка перстня.
Она смотрела с той же тревожной настойчивостью, что и принц-император. Молчала.
«Я сделал для тебя все, что мог», – опять сказал Кар.
Девочка нахмурила бесцветные брови. Пальцы, тонкие, с грязными ногтями, сжали зеленый камень.
«Чего ты хочешь? – спросил Кар. – Я устал, Тагрия. Отпусти меня».
Она ответила, но Кар не услышал ни слова. Луна вспыхнула в последний раз и погасла. Над скалами и ущельями, над замершим в темноте миром разнесся отчаянный грифоний крик.
Ей опять приснился этот сон – как будто золотой грифон летит в небе, так высоко, что земля кажется игрушечной. Холодный ветер перепутал волосы, глаза слезятся, но девочка стряхивает слезы и все равно смотрит, потому что знает: потом будет вспоминать и злиться на себя, что плохо смотрела, что не запомнила, так, чтобы не забыть никогда, как блестит на солнце синяя вода озер, каким мягким ковром лежат под крыльями леса, как быстро мелькают спутанные ниточки дорог. Как широко разлетаются крылья, золотые-золотые, будто солнце, как играют и переливаются под мягкой шкурой мышцы грифона.
До земли далеко, дух захватывает, как представишь, сколько падать. Но девочке совсем не страшно. Ее держат сильные руки, они не уронят, не обидят. Других – может быть, но не Тагрию. От этого и оттого, что грифон несет ее домой, хочется смеяться и плакать. Хочется лететь бесконечно, а потом бесконечно сидеть у костра и слушать рассказы, чудесные и пугающие, о жизни магов – Тагрия никогда больше не скажет «колдунов». О Силе, с которой можно разводить огонь без кремня и вызывать дождь, ранить и лечить, и слышать мысли, и говорить с грифоном.
О страшной Силе, которая питается кровью, которая забрала бы и кровь Тагрии, если бы ее не спас он. Высокий мужчина в блестящей одежде, с короткими черными волосами и темной кожей, мрачный и злой – но Тагрия знает, как он умеет смяться. Он смеется так, как никогда не смеялся отец, как не смеялся даже дедушка, он как будто бы сам себе удивляется: почему это я смеюсь? И Тагрия не боится ничего. Пока он рядом, никто не сможет ее обидеть. Никто в мире. В костре веселятся огоньки, красные, желтые, синие, они пляшут, как девушки на деревенском празднике, мелькают яркие юбки, глаза слипаются, но Тагрия не хочет спать. Она прижимается головой к его локтю и спрашивает – первое, что придумалось, лишь бы он рассказывал подольше. От него пахнет дымом, и потом, и грифоном. Никогда с тех пор, как умерла мама, Тагрии не было так хорошо.
Девочка села в кровати. Затрясла головой, изо всех сил протерла глаза. Ей показалось, или где-то кричал грифон? «Не может быть, мне просто приснилось», – подумала она, но сердце билось сильно-сильно. Испугавшись, что его стук разбудит брата, Тагрия выбралась из постели. Подошла к окну. Отодвинула тяжелый ставень.