Чтобы продвинуться так далеко - потребовалось время, а для дальнейшего продвижения времени потребуется ещё больше, но единственное, что он знал - это то, что времени у него достаточно. Возможно, у него больше не будет свободы - но этого в его жизни и так было немного.
Кроме времени, у него было более чем достаточно ещё одной вещи. Гнева.
Он мог слышать их всех, его детей, его собратьев. Здесь и сейчас не было разницы между человеком и чужаком, не было никаких границ. Все они были его народом, особенными, избранными, уникальными.
Телепаты. Телекинетики. Эмпаты.
Все они были его народом.
И все они страдали.
Он проснулся от очень долгого и болезненного сна, и всем, что он мог видеть был свет. Он заливал всё, от его разума до его зрения; до его восприятия и его сознания. Свет был прекрасен и ужасен одновременно, ему хотелось слиться с ним и в то же время всё его существо сопротивлялось этому. Это было всем, о чём он мечтал - чистая, безграничная телепатическая мощь, слияние разумов со всей галактики.
Но это было также и неправильным. Эти разумы страдали, и они были пойманы в ловушку. И потому он должен был освободить себя.
Иногда, хотя насколько часто - он не мог бы сказать, являлись Силы. Словно притяжением гравитации, или магнетизмом его тянуло в одном направлении, в то время как поток ментальной силы струился сквозь него. Это досуха выпивало всё, что у него было и отправляло это к другому, чей крик присоединялся к остальным.
Первое, чему ему пришлось выучиться - это не кричать.
Второе пришлось изучать дольше, и на то чтобы запомнить это, ушло больше времени.
Некоторые из пленников были из его людей, он знал это. Людей, которых он знал. Людей, которых он любил. Они все были его народом. Люди, или чужаки - они все были его народом. Каждый крик, каждая искра света, всё это было живыми разумами.
У каждого из них была личность. Большинство просто не могли про неё вспомнить. Потоки воспоминаний, мыслей и силы смывали всё прочь. Многие из них даже не знали больше что они вообще были индивидуальностями, и оставались частью прекрасного, ужасного целого.
Но они не были всего лишь частью целого. По крайней мере - не этого целого. Подобное единение должно быть добровольным. А это было рабством, это было хуже чем рабством, хуже перчаток, значков и испуганных взглядов.
Когда всё это осознание слилось воедино в его разуме - он вспомнил своё имя.
- Я Альфред Бестер. - произнёс он вслух.
И это было только начало.