Я смотрела, как он с опущенной головой идет прочь по лужайке. Горло саднило, будто я собралась заплакать, а в душе закипала злость. В конце концов, это он нашел меня. Я всего лишь пыталась помочь Шефердам, когда разговаривала с Рейчел. Неужели я причинила какой-то вред, желая сделать то, что было в моих силах?
Поскольку слушать мои остающиеся без ответа аргументы оказалось некому, я постепенно успокоилась и поднялась. Когда я закончила собирать мусор, не осталось и следа нашего пребывания здесь, кроме примятой травы.
Я ошиблась, посчитав, будто мое недавнее сочувствие к матери переживет реальное столкновение с ней лицом к лицу. Я не пробыла дома и двух минут, как жалость поблекла и умерла.
Домой я вернулась вспотевшая, разгоряченная и усталая, и на меня тут же пахнуло спертым воздухом и проплесневевшей тканью — фирменным ароматом нашего дома. Давно уже тут не пахло свежим хлебом или поджаренным кофе. Сидя на диване, мама листала большой альбом для вырезок в дерматиновом переплете, который я немедленно узнала.
Альбомы для вырезок появились по предложению бабушки. После исчезновения Чарли она не одну неделю, не один месяц провела, перебирая стопки газет и вырезая любое упоминание о нем, какое могла найти. В этом была какая-то извращенная гордость, словно это являлось выдающимся достижением Чарли, которое оказалось необходимым увековечить, как спортивное мастерство или отличие в учебе. Я так и не поняла, с чего она решила, будто это поможет. Мама унаследовала их после смерти бабушки: три тяжеленных альбома, которые потрескивали, когда переворачивали их задубевшие от клея страницы. Я много раз их видела, но никогда в них не заглядывала. Во-первых, не хотела, а во-вторых, мама берегла их как зеницу ока. Прятала в потайное место — у себя под кроватью, как подозревала я, но так никогда и не удосужилась в этом убедиться. Недавние события, видимо, побудили ее достать их, чтобы с мучительным наслаждением снова поворошить прошлое.
— Я вернулась, — зачем-то известила я, проходя через гостиную в кухню, где взяла из кухонного шкафа стакан и налила в него воды из-под крана. Вода была тепловатой, с легким металлическим привкусом, но я умирала от жажды и выпила целый стакан одним махом. Наполнила его снова и зашла в гостиную, остановившись около дивана. Мама на секунду подняла на меня глаза, затем вернулась к раскрытой перед ней странице. Я свернула шею, пытаясь прочесть перевернутый заголовок. Достаточно громко бухнув страницами, чтобы я вздрогнула, мать захлопнула альбом и сердито глянула на меня.
— Чего тебе?
Я пожала плечами.
— Ничего, просто смотрела. — Я неуверенно присела на диванный подлокотник. — Ты читала о Чарли?
Меня словно током ударило, когда я произнесла это слово. Я никогда не называла его имени, никогда. Особенно в разговоре с мамой. «Есть две вещи, — как-то раз сказала классу моя старая учительница, — которые нельзя вернуть: пущенную стрелу и сказанное слово». Слегка сжавшись, я ждала реакции.
Через секунду довольно спокойно мама сказала:
— Просто смотрела. — Она похлопала по альбому, лежавшему у нее на коленях.
— Можно мне посмотреть?
Не дожидаясь ответа, я потянулась за другим альбомом, лежавшим на журнальном столике. Мы могли бы посмотреть их вместе. Это помогло бы нам восстановить взаимопонимание. Я начала думать, что совсем ее не знаю. Может, дело именно в этом.
Альбом лежал далековато, взять его было непросто. Я подцепила пальцем за корешок и потянула к себе. Этот альбом прилип к лежавшему под ним, и я дернула, чтобы разъединить их. Пластиковый переплет с треском разошелся, в нижней части корешка появилась ужасная неровная прореха длиной около двух дюймов. В разрыве стала видна бумажная прокладка, ослепительно белая на фоне шоколадной обложки. Я застыла.
Мама наклонилась, схватила альбом и молча ощупала повреждение.
— Прости… прости, пожалуйста, — начала я, но она повернулась ко мне, сверкая глазами.
— Это типично для тебя. Типично. Ты просто хочешь уничтожить все, что мне дорого, так ведь?
— Это случайность. Альбомы старые. В любом случае они не такие уж дорогие. Пластик мог испортиться.
— О, они очень мало для тебя значат, это мне ясно. Но для меня они важны, Сара. — Ее голос звучал все громче и пронзительнее. — Посмотри на него. Он погублен.
«Погублен» было слишком сильным словом.
— Мы можем его заклеить, — сказала я, досадуя, что оказалась в неловком положении.
— Нет, мы не можем. Ты к этому больше не прикоснешься. — Она собрала альбомы. — Ты разрушитель, легкомысленная девчонка. И всегда такой была. Особенно в том, что касается твоего брата.
— Что это, по-твоему, значит?
— Мне не стоило бы тебе объяснять, — сказала мама, не без труда вставая и по-прежнему прижимая к себе альбомы. — Ты никогда его не любила. Никогда.
— В этом нет ни капли правды. Я…
— Мне наплевать, Сара! — Ее слова щелкнули, как удар хлыста, я по-настоящему дернулась. — Ты меня страшно разочаровала. Утешает только то, что твой отец уже не сможет увидеть, какой ты оказалась. Он был бы в отчаянии, если бы узнал.