Алексей и Станислава не могли сочетаться просто так, как все смертные. То есть с загсом, эскортом такси с лебедями на бамперах, сватами и свахами с рушниками, традиционным ресторанным банкетом и т. д. и т. п. Начнем с мелочей. О каком ресторане, если празднуется свадьба двух пищевых спортсменов, могла идти речь? Разве позволили бы они своим гостям вкушать пищу, приготовленную равнодушными общепитовскими руками?
Лебеди на бамперах были бы также не совсем адекватны данному конкретному случаю: ну какие Леха со Станиславой лебеди? Вы их шейки видели? Два кабана, если не сказать гиппопотама! Что же касается загса… Так что, два кулинарболиста мирового уровня, словно какие–нибудь студенты или стоматологи, должны сочетаться в заурядном районном загсе?
Между прочим, сейчас даже сантехники расписываются исключительно на дне очистных сооружений. В аквалангах, естественно. Когда шампанское открывают, экскременты в разные стороны расплываются.
А вот, например, олигархи, когда на своих моделях женятся, расписываются только в сейфах. Обычай у них такой, поверье, сертификат семейной крепости с трехмесячной гарантией, так сказать. Покупают самый большой сейф, опутывают его, словно новогоднюю елочку всякими гирляндами да лампочками Ильича. По пути молодоженов из культового учреждения в сейф видные политики и всякие там шоумены несут за невестой шлейф фаты, а спикеры подсвечивают влюбленным бенгальскими золотыми брызгами. Олигарх и модель берут бриллиантовые эксклюзивные паркеры в руки и — чик–чирик. Так как в тюремной и дурдомовской баланде по всей стране в этот день в честь праздника плавают ниточки гнилого мяса, все не только счастливы, но и довольны.
Леха со Станиславой очень долго разрабатывали сценарий церемонии бракосочетания и держали его в глубокой тайне. Ведь до этого ни одной свадьбы между гастрономическими спортсменами вообще не было. Как бы ни показалось странным, но гастрономия (согласно некоторым этимологическим сертификатам «кулинарбол») спорт чисто мужской, женщин в нем — раз, два и обчелся. Даже соревнования проводятся общие, без разделения спортсменов по половым признакам.
Итак, церемония должна была состояться завтра, а никто из приглашенных еще не знал как, что и где. «Сначала мальчишечник», — объявил Бисквит друзьям по сыску.
Последняя холостая пирушка проводилась Лехой в спортзале белорусской ассоциации кулинарбола. Здесь он тренировался, здесь нарастил свои сто двадцать восемь килограммов. Мило и уютно: разделочные столы, мясорубки, миксеры, несколько электроплит, животомассажная и туалетная комнаты.
Бисквит усадил ребят на дегустационные кресла: «Небось, проголодались с дорожки–то, а?»
Каждое место было оборудовано напиткопроводом с краником и жратвоподъемником, представлявшим собой сложную систему подачи блюд от приготовительного файербокса.
Какие могли быть возражения против стряпни чемпиона Сибири по пельменям, экс–чемпиона мира по отбивным и эскалопам, мастера спорта по араку и кандидата по бешбармаку? Ребята пристегнулись ремнями: врубай конвейер!
— Нет, нет, сначала кислотно–щелочной коктейль, — посоветовал Бисквит. — И примите таблеточек по пять активированного угля.
Сыскари забросили на языки таблетки, вставили во рты кончики шлангов и открутили краники.
Странная вещь: каждый глоток коктейля почему–то утяжелял веки… Веки стали такими же тяжелыми, как у всех нормальных людей в шесть часов утра первого января. И наступила тьма, полный провал мыслей, ощущений и чувств. Словно на том свете. Однако без пресловутого туннеля. Потом не стало вообще ничего.
…Сыскари проснулись на широких сверкающих кроватях, вырубленных из цельных кусков сахара–рафинада. Чтобы убедиться в реальности происходящего, Прищепкин лизнул кроватную спинку. Сладкая! Стены залы, где почивали блюстители законности и стражи правопорядка, словно в какой–то козьей сказке, были драпированы блинами. На полах вместо ковров лежали огромные белоснежные пшеничные пышки. Еще теплые, будто их только–только испекли. Заиграла чудесная, но довольно странная музыка: виолончель, рояль, саксофон и какие–то тамбурины. Сыскари приникли к окнам с рамами из карамели.
Открывшейся их взорам картине будет суждено остаться в памяти на всю жизнь. Зеленеющий от края до края молоденьким шпинатом, петрушкой, кинзой и сельдереем луг. В километре одна от другой — коржаные башни, соединенные где–то в подоблачье штангой, к которой крепились канаты, за банты на концах державшие гигантский, размером в два дирижабля, батон докторской колбасы. Качели, значит, такие. На одном конце батона, для устойчивости утопив ноги в упругую массу, стоял cлон в цилиндре и во фраке, на другом, точно так же, напружинившись и внедрившись в сою с туалетной бумагой, слониха в фате и белом свадебном платье, по форме, силуэту так сказать, скорее напоминающем балахон. Скрипя талями, батон раскачивался. Бисквит устремлялся к земле, Станислава взмывала под облака. И наоборот.