Моя молитва. «Вѣрую во единаго всемогущаго и добраго Бога, въ безсмертіе души и въ вѣчное возмездіе по дѣламъ нашимъ;15
желаю вѣровать въ религію отцовъ моихъ и уважаю ее». ——«Отче нашъ» и т. д. «За упокой и за спасеніе род[ителей]». «Благодарю тебя, Господи за милости Твои, за то... за то и за то. (При этомъ вспомни все, что было для тебя счастливаго.)16
Прошу, внуши мнѣ благія предпріятія и мысли, и дай мнѣ счастія и успѣха въ нихъ. — Помоги мнѣ исправляться отъ пороковъ моихъ;17 избави меня отъ болѣзней, страданій, ссоръ, долговъ и униженій. —Даруй мнѣ въ твердой вѣрѣ и надеждѣ на Тебя, въ любви къ другимъ и отъ другихъ18
съ спокойной совѣстью и пользой для ближняго жить и умереть.19 Даруй мнѣ творить добро и избѣгать зла; но будетъ со мной добро или зло, да будетъ пресвятая воля твоя! Даруй мнѣ добра, истиннаго! Г[оспо]ди помилуй! Г[оспо]ди помилуй, Г[оспо]ди помилуй! —Утро очень позднее, потому что всталъ въ 10,20
читалъ о Черногоріи, писалъ немного и болталъ съ товарищами, которые зашли ко мнѣ. Послѣ обѣда долженъ былъ принуждать себя, чтобы написать немного и не отчетливо. Часовъ въ 9 пріѣхалъ Бартоломей, съ нимъ я выѣхалъ въ первый разъ, былъ въ Херестреу и болталъ до 12. Могъ бы упрекнуть себя за лѣнь, но принявъ во вниманіе стараніе и болѣзнь — прощаю, но —подлость, когда я попросилъ Доктора разрѣзать мнѣ дырочку и потомъ испугался и просилъ отложить, стоитъ палокъ, плетей. (1)14 Іюля.
Утромъ, кромѣ обыкновенная чтенія Гёте и подвертывавшихся книжонокъ, написалъ Жданова, но насчетъ личности Велинчука все еще не рѣшился. — Нынче опять рѣзали мнѣ пахъ и опять я принималъ клороформъ. Впечатлѣніе было ужъ не такъ непріятно, но такъ странно — я слышалъ звонъ инструментовъ, но не слыхалъ боли. Вечеръ сидѣли у меня Новережскій, Шубинъ и Антроповъ. Получилъ письмо отъ старосты: Цвѣтковъ Терентій и 2 дворовые пойдутъ въ рекр[уты], выборъ хорошъ. Старый Башибузукъ непремѣнно хочетъ, прежде чѣмъ пустить въ ходъ мой переводъ, извѣстить о томъ Князя. Не подумать ли мнѣ о этомъ переводѣ? Можетъ быть я не переработаю свой характеръ, a сдѣлаю только одну и важную глупость изъ желанія переработать его. Есть-ли нерѣшительность капитальной недостатокъ — такой, отъ котораго нужно исправляться? Не есть ли два рода характеровъ одинаково достойные: одни рѣшительные, другіе обдуманные? Не принадлежу [ли] я къ послѣднимъ? И желаніе мое исправиться не есть ли желаніе быть тѣмъ, чѣмъ я не есмь, какъ говоритъ A[lphonse] Karr. Мнѣ кажется, что это правда. Есть недостатки болѣе положительныя (абсолютныя), какъ то лѣнь, ложь, раздражительность, эгоизмъ, которыя всегда недостатки. —————15 Іюля.
Рано нынче разбудилъ меня Докторъ, и благодаря этому случаю, я написалъ въ утро довольно много — все передѣлывалъ старое — описаніе солдатъ. — Вечеромъ тоже пописалъ немного и читалъ Verschwörung von Viesko. Я начинаю понимать драму вообще. Хотя въ этомъ я иду совершенно противуположнымъ путемъ большинству, я доволенъ этимъ какъ21 средствомъ, дающимъ мнѣ новое поэтическое наслажденіе. Послѣ чая зашелъ ко мнѣ Шубинъ, Тишкевичъ и Вержбицкій, который много интереснаго мнѣ прекрасно разсказывалъ про дѣло подъ Слободзеей. Я очень недоволенъ собой, первое за то, что срывалъ цѣлый день прыщи, которыми у меня покрыто лицо и тѣло и носъ, что начинаетъ мучить меня, и второе, за глупое бѣшенство, которое вдругъ напало на меня за обѣдомъ на Алешку. (2) ————————————————16 Іюля.
Съ 10 часовъ до 2 писалъ пристально и окончилъ описаніе солдатъ; за то дальше идетъ туго. Былъ вечеромъ у меня Д. Горчаковъ, и дружба, которую онъ показалъ мнѣ, произвела это славное замираніе сердца, которое производитъ во мнѣ истинное чувство и котораго я давно не испытывалъ. Потомъ заѣхалъ Бартоломей, и я вѣрно обидѣлъ его немного тѣмъ, что сказалъ, что у него дурной выговоръ. Пора мнѣ перестать водиться съ молодежью, хотя я никогда и не водился съ ней хорошенько, какъ другіе; но дѣло въ томъ, что теперь мнѣ легче и пріятнѣе быть съ стариками, чѣмъ съ очень молодыми людьми. Здоровье такъ сякъ. Забылъ записать что-то хорошее или важное — не помню. Упрекаю себя нынче только за Бартоломея. ——————18 Іюля.
Обѣдъ мой не удался: ни Горчаковъ, ни Докторъ не могли быть. Одинъ Бартоломей ѣлъ моего поросенка и восхищался Шиллеромъ. — До обѣда читалъ, послѣ обѣда читалъ и — странная вещь — заснулъ до 8 часовъ, такъ что цѣлый день ничего не сдѣлалъ. — Новережскій привезъ мнѣ 45 р., изъ кот[орыхъ] я намѣренъ дать 40 доктору, а на остальные, призанявши еще у Горчакова, ѣхать въ Бузео и тамъ ожидать Штаба и выздоровленія. — Много нынче заслужилъ я упрековъ. 1) За глупую фантазію и, главное, — неисполненную фантазію покупать лошадь у Николаева, и 2) за цѣлый день безъ дѣла. (2)