Зоя.
И зачем ты её назвала так? Так же сейчас нельзя. Это ж реклама. За это так-то деньги платят.Бабушка.
Это с остротой. Метафора это. Про то, как мы в 90-ые жили голодно, как в войну, и как стали продавать нам эти кубики из Америки. Как мы пили бульон, а не воду, и были счастливы. И сказка как вот эта птица из заграницы спасла всех.Зоя.
Не знаю… ворошить… Ты как маленькая девочка. Сколько тебе лет? Какие-то сказки… Забот нет у тебя, вот что. Потому что забота – это всегда о ком-то. Потому что «за». За кем-то, ради кого-то. А о себе – это не заботы. Занять себя нечем, вот ты по газетам бегаешь.Бабушка.
Так это ведь я как раз для всех, я напишу, все прочитают. Я о них забочусь.Зоя.
Да славы хочешь, небось… Бабушкины сказки…Бабушка.
Я никому не бабушка. Так пусть им хоть… А ты, Зоя, злая.Зоя.
Я не злая. Я жалею тебя и говорю то, что другие не скажут. Ты не видишь, что за нас неловко, что стыдно, когда старуха в поэтессы заделалась.Бабушка.
Я зря пришла.Зоя.
Тьфу на тебя! Я ж от всей души… Доставай конфеты. Давай. И вообще… давай-ка почитай мне. Газета-то с собой? Узнаем кто в этот раз хороший человек.Сон 1
Бабушка.
Когда мне было восемнадцать лет, меня преследовал один и тот же сон. Как будто мы сидим с папкой на кухне. И там совсем не тепло, как бывает на кухне от готовки еды или закипающего чайника. На кухне холодно, шмелём гудит холодильник, и окна запотели. И тут из духовки к нам выходит моя, уже умершая тогда, бабушка. Выходит и говорит: «Безобразие, хоть бы тесто на пироги поставила. Какая из тебя вырастет мать». Я во сне не пугаюсь бабушки, а пугаюсь её слов. Какая ж из меня вырастет мать? И стыдно, стыдно. Даже рассказывать сон никому не стала. Так он мне всё и снился, и снился. Пока мы не переехали в новый дом, с новой кухней и папка мне не сказал: «Надо выбросить твою старую кровать, ты на ней уже семь лет спишь, и бабушка твоя на ней до этого двадцать спала. Пока не умерла, прямо на этой кровати. Старая уже кровать. Пора выбросить».Сцена 3
Грыжев.
Вот такой, значит у нас музей спорта. Пока что при школе, но я через мэрию, хочу перевести его в статус городского.Люда
Грыжев.
ВотЛюда.
А как оно здесь оказалось?Грыжев.
Я его вырвал и принёс в музей, как экспонат.Люда.
Живое?Грыжев.
Живое. Но я земли вот ему в кадку подсыпал.Люда.
А засохло почему?Грыжев.
Не прижилось.Люда.
Вы один его вырвали?Грыжев
Люда
Грыжев.
А еще я думаю расширить тематику музея. Сделать музей музыки и спорта!Люда.
Боже мой…Грыжев.
В музеи ходят в основном школьники. Нужно их вдохновлять на изучение второстепенных предметов. Пусть не думают, что если физкультура и музыка раз в неделю, так можно прогуливать!Люда.
А вы же, кажется, на преподавателя физкультуры учились?Грыжев.
Неважно. Важен не предмет, а масштаб личности. Я же не стал простым учителем, я стал директором спортшколы. Директором! Школы! А теперь и директор музея!Люда.
Спорт.Грыжев.
Неважно. Важна сила…Люда.
Я не знаю, что важно… Бедное, бедное дерево. Пострадало за то, чтобы умасштабировать чью-то личность. Обреченно здесь гнить, пока Вы не соберётесь на пенсию. Так и жило незачем, не стало ничем полезным, только от того, что какой-то спортсмен рядом с ним сфотографировался. Никогда не быть ему даже табуреткой.Грыжев.
А я не трудовик, чтоб вам из деревьев табуреты делать!Люда.
И я о том жеГрыжев.
Чаю хотите? У меня здесь есть чайник. Правда, это экспонат, из него раньше пил чай один хоккеист областного масштаба, но я кипячу в нём тайком. Хотите?Люда