- Ты-то знаешь, Андрей, как давно я мечтал посетить манившие меня наш Уссурийский край, Цейлон, Японию. Правда, я не думал, что мне придется помимо врача и переводчика еще чем-то заниматься на пароходе. Об этом я узнал уже в Одессе. Государство оплатило мне командировку. И чтобы увидеть тот отдаленный край, я согласился выполнять все эти обязанности и ничуть не жалею... Во время плавания мне удалось наблюдать за тысячами русских людей, никогда не выезжавших за пределы родной деревни и перенесенных под тропики при самых исключительных условиях. Это самое, как ты говоришь, "амплуа" давало мне такую возможность.
Елисеев остановился, улыбнулся и добавил:
- А потом я, конечно, полез в дебри тайги... Так что, Андрей, в этом бурлящем мире все может случиться. Даже то, что кажется на первый взгляд невероятным.
- Но согласись, большинство смертных "бурлят", подобно деревьям, на одном месте.
- Деревья не бурлят. Они поют в лад в хоре земных песен, они знают свое место. Но я постараюсь ответить тебе. Когда Геродота две тысячи триста лет назад спросили: "Друг! Для чего ты ходишь по свету? Какая тебе от этого выгода?" - неутомимый путешественник и писатель ответил: "Я не ищу никакой выгоды. Но я не могу сидеть у себя в углу. Не могу! Сидеть в своем углу еще тяжелее, чем плавать по бурному морю!"
В те времена греки называли себя "самым лучшим народом". Всех других они считали варварами. Но каждый из тех других народов считал "лучшим" себя. А вот Геродот, побывав и у финикиян, и у персов, и у евреев, и у скифов, научившись разбираться в людях, ценил и уважал все народы. Он говорил: "Хорошее - везде хорошо, а худое - везде худо".
Так бесконечно давно были определены два основных качества подлинного путешественника, движимого любовью к Знанию: бескорыстие и человеколюбие.
"Придет время, когда то, что теперь от нас скрыто, будет выведено на свет упорным трудом человека, - писал древний римский мудрец Сенека. - Наши потомки будут удивляться, что мы не знали таких простых вещей!"
Так было определено третье качество подлинного путешественника - труд.
- Ах, Саша, вечно ты со своим предназначением, со своим местом в жизни, с неотъемлемостью от природы. Ты - чудак. Все за горизонт смотришь. Посмотри хоть раз вокруг себя. Люди живут своими земными радостями проще, легче... А ты... Я недавно прочел мои записи. Десять лет назад в Египте ты был таким же; помнишь, противопоставлял себя человечеству с его влечениями, слабостями.
- А я тоже за предназначение, как Александр Васильевич! - раздался голосок Наташи.
- Разве я мог рассчитывать, уважаемая мадемуазель, - наигранно отчеканил Гранов, - на ваше расположение? Вы так слепо увлечены идеями вашего учителя. Я ведь не ошибся - учителя?
- Все, что делает Александр Васильевич, прекрасно! Разве вы этого не видите? - покраснела Наташа и от обращения "барышня" и от слов "слепо увлечена".
- Прошу великодушно простить, позвольте мне, - робко начал старший Надеждин.
Все примолкли, потому что обычно Иван Федорович предпочитал молчать и внимать.
- Мне кажется, вы допускаете ошибку, Андрей Георгиевич. Александр Васильевич не противопоставляет себя миру, а единится с ним. Романтическое противопоставление природы тесноте людских обществ действительно в рассуждениях нашего доктора есть. И видится ему, простите, величайшей ошибкой и непоправимой трагедией жизнь человека, променявшего природную волю на мирской плен. То, что люди считают "земными радостями", оправдывая их разнообразными формами, - это, по философии доктора, отход от мира, от самих себя.
- Ну вот, окружил себя союзниками, напали на меня одинокого, отшутился Гранов, и беседа вошла в нужное русло.
- Любезнейший Андрей Георгиевич, Александр Васильевич так ждал вас, и мы вам очень, очень рады! - сказал Назаров. - Но мы - "большинство смертных", как вы изволили заметить, "сидим на одном месте" и наши "маленькие радости" - это узнать о природе и людях далеких краев из уст Александра Васильевича. Как раз именно благодаря вам мы сегодня имеем честь послушать еще один интереснейший рассказ.
- Я бы хотел поведать о бродяжничестве по восточному краю России, где мой друг провел долгие годы, а я только чуть-чуть прикоснулся к нему... Я на всю жизнь благодарен Константину Ивановичу за то, что он пристроил ко мне когда-то нянькой Петра - солдата, старого своего денщика.
- Александр Васильевич, голубчик! Как так? А про плавание? Полно-те, Александр Васильевич, неловко мне слушать даже такое! Вы дитя леса, и это определило вашу судьбу, а вовсе не мой старый денщик.