Читаем Путешествия с Геродотом полностью

Есть индийские племена, которые придерживаются иных обычаев. Они не убивают ничего из живого и ничего не сеют, у них нет жилищ, а питаются они только травами… Если кто из них заболеет, тот удаляется в пустыню и ложится, и никто о нем не заботится — ни во время болезни, ни после его смерти.

Соитие всех этих индийцев, о которых я рассказал, происходит открыто, как у животных, у всех почти такой же цвет кожи, что и у эфиопов. Их семя, которым они оплодотворяют женщин, не белое, как у других людей, а черное, схожее с цветом их кожи; такое же семя и эфиопы из себя извергают…


Потом я поехал в Мадрас и Бангалор, в Бомбей и Чандигарх. Чем больше ездил, тем больше убеждался в удручающей безнадежности того, что делаю, в невозможности изучить и понять страну, в которой я нахожусь. Индия такая большая! Как описать то, что, как мне казалось, не имеет границ, не имеет конца?


Я получил обратный билет Дели — Варшава с промежуточными посадками в Кабуле и Москве. В Кабул прилетел на закате. Перетекавшее в фиолет ярко-розовое небо бросало последний отблеск на окружавшие долину темно-синие юры. День догорал, погружался в глубокую, абсолютную тишину — то была тишина пейзажа, земли, мира, которую не мог возмутить ни колокольчик на шее ослика, ни дробный топот проходящей за ангаром отары овец.

Полиция задержала меня, так как у меня не имелось визы. Они не могли отправить меня обратно, потому что доставивший меня самолет сразу же и улетел, а других машин на взлетной полосе не было. Совещались, что со мной делать, в конце концов уехали в город. Мы остались вдвоем — я и аэродромный сторож. Это был большой коренастый мужик с иссиня-черной щетиной, мягким взглядом и робкой улыбкой. Он ходил в длинной военной шинели и с винтовкой системы Маузера с каких-то древних военных складов.

Внезапно стемнело, и сразу стало холодно. Меня трясло, потому что я прибыл прямо из тропиков и был только в рубашке. Сторож принес дров, хвороста, сухой травы и на листе железа развел костер. Дал мне свою шинель, а сам закрылся высоко, до самых глаз, темной верблюжьей кошмой. Мы сидели молча друг против друга, вокруг ничего не происходило, где-то далеко стрекотали сверчки, а потом еще дальше заворчал автомобильный мотор.


Утром приехали полицейские и привезли с собой пожилого мужчину, торговца, который в Кабуле покупал хлопок для лодзинских фабрик. Господин Беляс пообещал заняться визой, он находился здесь уже какое-то время и имел связи. Действительно, он не только устроил визу, но и принял меня на своей вилле, довольный, что будет не один.

Кабул — это пыль и пыль. Долину, в которой находится город, пронизывают ветры, несущие с собой из соседних пустынь облака песка, все покрывает и везде проникает светло-коричнево-сероватая завеса, опадающая только в те часы, когда стихают ветры и воздух становится прозрачным, кристально-чистым.

Каждый вечер улицы выглядели так, как будто на них совершается спонтанная, импровизированная мистерия. Царящую здесь тьму прорезают только языки пламени в жаровнях, горящих на уличных лотках, лампочки и лучины бросают мерцающий отблеск на примитивный и бедный товар, разложенный продавцами прямо на земле, на обочинах, на порогах домов. Между рядами огоньков безмолвно проходят закутанные люди, гонимые холодным ветром.


Когда самолет из Москвы стал снижаться над Варшавой, мой сосед дрогнул, вцепился в поручни кресла и закрыл глаза. Его покрытое глубокими морщинами худое лицо было серым. Немодный, дешевый костюм свободно висел на истощенном, костистом теле. Я краешком глаза поглядывал на него. Заметил, как по его щекам текут слезы. И вдруг услышал сдавленное, но ясно различимое рыдание.

— Простите, — обратился он ко мне. — Простите. Но я не верил, что вернусь.

Был декабрь 1956 года. Люди возвращались из ГУЛАГа.

Раби поет Упанишады

Индия стала первой моей встречей с иным, открытием нового мира. Эта неожиданная, пленительная встреча оказалась также и серьезным уроком смирения. Да, мир учит смирению. Потому что я вернулся из поездки пристыженный своим незнанием, неначитанностью, невежеством. Я убедился, что иная культура просто так не откроет нам своих тайн и что к встрече с ней надо долго и основательно готовиться.

Перейти на страницу:

Все книги серии Современное европейское письмо: Польша

Касторп
Касторп

В «Волшебной горе» Томаса Манна есть фраза, побудившая Павла Хюлле написать целый роман под названием «Касторп». Эта фраза — «Позади остались четыре семестра, проведенные им (главным героем романа Т. Манна Гансом Касторпом) в Данцигском политехникуме…» — вынесена в эпиграф. Хюлле живет в Гданьске (до 1918 г. — Данциг). Этот красивый старинный город — полноправный персонаж всех его книг, и неудивительно, что с юности, по признанию писателя, он «сочинял» события, произошедшие у него на родине с героем «Волшебной горы». Роман П. Хюлле — словно пропущенная Т. Манном глава: пережитое Гансом Касторпом на данцигской земле потрясло впечатлительного молодого человека и многое в нем изменило. Автор задал себе трудную задачу: его Касторп обязан был соответствовать манновскому образу, но при этом нельзя было допустить, чтобы повествование померкло в тени книги великого немца. И Павел Хюлле, как считает польская критика, со своей задачей справился.

Павел Хюлле

Проза / Современная русская и зарубежная проза / Современная проза

Похожие книги