Читаем Рабочий день полностью

— Молодые всегда на все согласны. Но учти, потребую работы. Ты будешь его переделывать три, четыре, десять раз, пока не сделаешь. Я хочу сразу дать тебе понять, что писательство потребует полной самоотдачи. Самоотдачи на сто двадцать, сто сорок, на двести процентов. Да, вот что я хотел тебе еще... Слишком у тебя в рассказах инженерский взгляд на жизнь — будто ты втайне мечтаешь сделать из нее один огромный конвейер, чтобы все двигалось по ней с одинаковой нагрузкой. Ты попробуй поменять работу.

— Как же? Я не могу, у меня цех. Начальники цехов так просто не уходят.

— Почему?

— Н-ну... Потому что у руководителя производства... долг, обязанности, — Волохов пожал плечами. — Неловко перед товарищами — инженерами...

— Мда-а... Долг перед инженерами... А ведь это хорошо! — почмокал Иван Прокопьич губами. — Цех твой как — не в отстающих?

— Нет. В этом году постоянно держим второе место. — Когда разговор коснулся работы, Волохов стал уверенней, голос его окреп. — Показатели стабильные.

— Народ хороший?

— Разный. Есть хороший, а есть — смотри и смотри.

— А что значит «смотри»?

— Разное. Придет такой после выходного — морда мятая, еле ноги волочит, на глаза не попадается. Остановишь: «Ну что, Коля, опять с похмелья? С женой не дрался?» Мнется. «Смотри, — скажешь построже, да еще и пальцем погрозишь, — а то опять разбирать будем». Вот это и есть «смотри». Терпеть не могу в людях разгильдяйства. Некоторые говорят — перегибаю. Неправда! Знаете, как привязываешься к людям! И в то же время бесит эта наша русская расхлябанность, беспечность, сонная неповоротливость. Приходится иногда срываться.

— Мне один шофер признавался, — произнес Иван Прокопьич. — «Накрутишься, — говорит, — за неделю, а в выходной спишь и видишь: то ты пацана задавил, то за знак заехал. А как в пятницу вечером врежешь с корешами, тут уж — как ангел небесный». Вот и подумай, зря, что ли, шофера пьют? Ты говоришь — русская расхлябанность. А ты не читал роман Хейли «Колеса»? Кстати, оказывается, можно описать производственный процесс так, что он будет читаться как детектив. Он там описывает конвейер, один из самых совершенных в мире — фирмы «Дженерал моторс». Американцы умеют работать, это всем известно, а посмотри, как трясет американский конвейер по понедельникам, на каких тоненьких ниточках он висит и какие сложные взаимоотношения между человеком и производством, между рабочим, мастерами, начальниками разных рангов! Конечно, это капиталистическое производство, но человек остается человеком — он никак не может уместиться в жесткие его рамки! Математическая логика производства и человек с его комплексами, с его тысячелетним психологическим грузом за плечами, от которого его качает, — это ли не тема! Ой-ой-ой как слабо разработанная. И вот я подумал — а почему бы тебе не приложить руку?

— Именно это мне и хотелось. Читал я об этом, конечно, мало — сам стараюсь осмыслить, вглядываюсь в людей. Благо их у меня сто двадцать перед глазами, объектов для наблюдения.

— Вот и хорошо, вот и отлично. — Иван Прокопьич помолчал, прищурился. — А ты знаешь, Виктор, сколько талантливой молодежи я перевидел на своем веку? Легион! И куда-то девались, — Иван Прокопьич развел руками. — Это все не так просто. У меня один товарищ живет в селе, недалеко отсюда, школьный учитель. Писал отличные стихи лет этак двадцать назад. А жизнь текла — работа, семья, дом-пятистенок, сад, огород, корова, поросенок — и затянула, и увлекла его жизнь. А какие строки выдавал — по когтю льва узнать можно было! И вот приедет в гости, привезет полный баул еды, и все вкусное! Сало — это же не сало, а букет! Вываренное в каких-то лесных травах! А огурчики! Полгода в банке, а будто сегодня с грядки! Выпьем, поговорим. «Ну чего тебе, Илюша, — говорю, — на жизнь обижаться? У тебя свой талант — столько ребятишек в школе выучил, своих двух сынов воспитал, сад дома развел; ты, — говорю, — своими руками создаешь поэзию жизни». А он вот читает старые свои стихи и плачет. О стихах грустит, которых не написал, о том огоньке, который горел и зачах... Да‑а, я все завожу тебя своими разговорами, — спохватился Иван Прокопьич. — Значит, мы с тобой так и договорились: берешь рассказ и работаешь, и работаешь. Это будет твой пробный камень. — Помолчал, прищурился. — Заключим сделку, как Фауст с Мефистофелем. Не боишься попасть черту в лапы?

— Не боюсь, — твердо сказал, покачав головой, Виктор.

— Но между ими и нами есть разница: я обещаю только одно — годы каторжного труда. Потому что труд литератора — это каторжный труд с пожизненным сроком. Я бы даже сравнил литератора с дервишем, если хочешь.

— Работой меня, Иван Прокопьич, не испугать.

— Ну что ж, тогда — по рукам. Кстати, тридцать три было не только Христу. Столько же было и Илье Муромцу, когда он встал и пошел. Вставай и иди!

* * *
Перейти на страницу:

Все книги серии Новинки «Современника»

Похожие книги