– Я не виню короля, он слишком слаб, чтобы противостоять твоей матушке… извини, моя дорогая Маргарита, если то, что я говорю, тебе неприятно слышать. Однако твоя мать – страшная женщина. Ей нужна власть, и только власть… она делает все, чтобы эту власть удержать. Она и ее советники, среди которых не найти ни одного человека честного, чистого душой, ослабляют Францию. Оглянись. Мы погрязли в войне с собою же, тогда как англичане, извечные враги наши, набирают силы. Испанцы подняли голову, глядят на наши границы, думая лишь о том, как бы подвинуть их… вокруг лишь враги, которые желают одного – разодрать нашу бедную страну на части, подобно тому, как стервятники раздирают падаль… но мы не падаль, нет…
Он вскочил и расхаживал, пребывая в величайшем возбуждении, не способный уже остановиться, пусть бы нынешние его речи были изменой.
– Если позволить ей и дальше… не остановить… не удержать… Франция исчезнет с лица земли, но на то не будет Божьей воли… только человеческая… а человеческой мы способны противостоять.
– О чем ты говоришь?!
– О том… – Ла Моль упал на колени перед Маргаритой, – о том, дорогая моя, что смерть короля – это не только печаль, в которую погрузятся верные его подданные, но и шанс! Подумай сама, разве не нужен этой стране новый король? Такой, который сумеет воспользоваться властью во благо всех своих подданных? Такой, который одинаково благоволит, что к истинным католикам, что к еретикам… и пусть сие отвратительно с точки зрения Святого престола, но куда как разумно для пользы государственной, а она – превыше всего…
– Ты говоришь о…
Эдуарде?
Эдуарда назвать терпимым Маргарита никак не могла. Он, уже нарекшийся Генрихом, принявший корону польскую, с нетерпением ожидал того часа, когда сумеет занять престол Франции, который полагал своим по праву.
И Маргарита с ужасом ожидала того дня, зная, что за прошедшие годы характер дорогого брата изменился к худшему. Он сделался еще более ревнив, нежели прежде, крайне подозрителен и себялюбив. Он окружил себя советниками, которые были не лучше тех, что помогали матушке в ее делах. И с высоты собственного положения взирал на Маргариту снисходительно.
И жадно.
Так и не забыл о тех запретных детских играх, что были вовсе не играми… так и не простил, что Маргарита бросила его, променяла на герцога Гиза… и сам приблизил его к себе, поговаривали, что сделал любовником, не из любви, исключительно мести ради, показывая, что эта ее игрушка ныне принадлежит ему. И став королем, он отберет прочие, все, какие есть…