Ей много раз хотелось спросить Сергея, заводил ли о ней речь Ники, но все-таки какой-то стыд в ней еще оставался: не могла она так прямо дать понять этому человеку, такому любящему, такому влюбленному, такому щедрому, столько ей дающему, не могла откровенно сказать ему, что он всего лишь вторая скрипка в оркестре ее души. Но наконец досада на Ники и желание видеть его пересилили стыд.
– Он обо мне вспоминал хоть раз? – спросила она неожиданно для себя самой и тут же прикусила язык, потому что невозможно было найти менее подходящее время для этого вопроса. Только что она содрогалась и стонала, прильнув к Сергею, а в следующее мгновение уже говорит о другом.
Она не удивилась бы, если бы Сергей вспылил и даже ударил ее, но нет, он слабо усмехнулся, только и всего. А потом сказал тихим изменившимся голосом:
– Он пока не готов тебя видеть. Он раскаивается в том, что свел нас, и ревнует. Ему нужно время, чтобы привыкнуть к этой мысли. Ники – во многом странный человек. Его неодолимо влечет распутство, но нравственные запреты его настолько строги, что он сам себя постоянно одергивает на первых шагах, на первых же подступах к этому распутству. Я думаю, только с женой он сможет достигнуть любовной гармонии, ни с какой другой женщиной.
Маля неподвижно смотрела перед собой. Потом спросила:
– Он по-прежнему хочет жениться на гессенской принцессе?
– Думаю, что да, – уклончиво ответил Сергей. – Понимаешь ли, ее сестра, жена Сергея Александровича, невероятно интригует в пользу этого брака. Аликс держится за свою веру, но Элла, которая раньше была столь же фанатична, а потом окрестилась в православие, теперь уверена, что проще ренегатства нет ничего на свете. Она беспрестанно подзуживает Ники и уверяет, что Аликс ну просто умирает от любви к нему. Это его очень разогревает.
– А если он узнает, что я умираю от любви к нему? – вскинулась Маля. – Это его разогреет?!
Сергей повернулся и бросил на нее испытующий взгляд:
– А тебя разогреет, если ты узнаешь, что я умираю от любви к тебе?
Самого сердца, чудилось, коснулась тоска, прозвучавшая в его голосе.
– Ты считаешь, что я холодна? – спросила Маля с ноткой обиды.
– Твое тело способно растопить льды Севера, – невесело усмехнулся Сергей Михайлович. – Твое сердце способно заморозить кипящую воду. Ты жестока, любовь моя, ты более жестока, чем китайская пытка, о которой я недавно прочел…
– Если я так жестока, – сказала Маля с обидой, которой не чувствовала, – мы вообще можем больше не встречаться!
Она была уверена, что Сергей пылко воскликнет: «Нет, что ты, это невозможно!», однако голос его звучал одобрительно:
– Ну что ж, это очень умный ход. Может быть, Ники именно этого и ждет от нас с тобой. Вполне возможно, узнав, что мы расстались, он немедля захочет тебя видеть.
– Так ты согласен больше не видеться? – спросила она, не веря своим ушам.
– Хочешь, я расскажу, какая это пытка? – перебил Сергей. – Та, о которой я читал нынче? Китайцы привязывает на живот обреченному глиняный горшок, под который сажают голодную крысу. У нее нет другой возможности выбраться на волю, как прогрызть нутро несчастному. Она не думает о том, как ему чудовищно больно. Она не способна думать о боли человека, она думает только о себе. Так и ты. Ты не способна на сочувствие, на сострадание, ты думаешь только о том, чего хочешь ты…
– Отлично! – вскричала Маля, заливаясь слезами горькой обиды. – Коли так, прощай!
Он промолчал, отвернулся и не встал ее проводить. Даже одевалась она сама, а потом всю дорогу домой думала, что, наверное, все на ней вкривь и вкось, что люди подумают?
А впрочем, это было ей совершенно безразлично.
Но Маля напрасно лелеяла надежду на то, что, лишь только вести о ее разрыве с Сергеем Михайловичем дойдут до Ники, наследник немедля вернет ей свое расположение. Он вернулся из Дании осенью 1891 года, но ей удалось встретить его только случайно, на улице. Ни разу он не задержал на Мале взгляда, не остановился поговорить с ней.
Неужели все его мысли в Дармштадте, возле Аликс?… Маля знала, что принцессу зовут Алиса, и видела горькую иронию судьбы в том, что соперница опять носит это имя. Но с той Алисой, которую некогда привез в Красницы глупенький Макферсон, она справилась шутя, и не просто справилась, но и расправилась. Неужели не справится и с этой? Если удалось расстроить одну свадьбу, может быть, удастся расстроить и другую?…
«Да ты сначала встреться с ним!» – урезонивала она себя.
И ах, как загорелось сердце, когда цесаревич вдруг появился в театре, на репетиции оперы «Эсклармонда»! Впрочем, что толку было радоваться? Ведь приехал он не для того, чтобы повидаться с Малей, а чтобы приветствовать шведскую гастролершу, красавицу Сандерсон. Маля возревновала бы, да на спектакле присутствовал не он один – и государь был тут же, и вся царская семья.