– Ты пи́нгвин, а не хранитель! Здесь крепость! Не мотай мне глиссаду на винт, а помоги гавани огнём!
– Они построились в три яруса, – пожаловался тот же, кто говорил про заградительный огонь. – Снизу к пузырям не подлететь, там их бакланы пасут, а сверху свистки шастают…
Гироплан продолжал движение к гавани, следуя вниз вдоль Боянова пути, вровень с крышами домов. Мелькнуло поле для ногомяча с грузовым самолётом без росписей или опознавательных знаков – ни чугуанского калана, ни колошенской тануки[155]. Под высокой хвостовой балкой были распахнуты двустворчатые двери. Около них происходила какая-то возня.
– Ах вы сквернавцы, – Самбор заложил спираль, набирая высоту.
Поворот гироплана внёс в поле Немирова зрения картину из плохого сна или из страшной сказки – четверо в боевой справе нахлёстывали плётками такое же число молодых женщин разных степеней обнажённости, окровавленности, и связанности, загоняя их в самолёт.
– Ракету? – крикнул Немир.
– Нельзя, пленниц зацепишь! Сейчас!
Завершив виток спирали, гироплан направился по прямой вниз. Немир вывернул шею, стараясь увидеть происходившее впереди по курсу. Застучала картечница. Остекление неопознанного самолёта разлетелось вдребезги. Сидевший внутри несколько раз дёрнулся, прошиваемый пулями, и упал ничком на штурвал.
– Отлетался, стервятник! – заорал Самбор, убавляя обороты двигателя.
Следующая очередь скосила двух налётчиков с плётками, решивших искать укрытия у многорядных скамей на краю поля. Гироплан просел в воздухе, коснулся колёсами травы, подскочил, снова просел, и покатился по полю. Ровная на вид поверхность оказалась утыкана прорвой бугров и изъязвлена тьмой ям, так что Немиру показалось, что «свинтопруль» развалится на куски прежде, чем остановится, но двигатель смолк, тряска убавилась, и летающее устройство замерло, слегка покосившись.
– Бери правого!
Скорее всего, последнее относилось к одному из мерзавцев с плётками. Гораздо лучше было бы, имейся за поясом у Немира, которого отчаянно мутило, не шестопёр, а шестистрел, как у Вамбы, или ещё лучше, лучемёт, или что там надевалось на руку у Ардерика Обезображенного, но выбирать не приходилось.
– Кром! – закричал улучшенный ученик корчмаря, крутя над головой своё незатейливое оружие.
Ноги не очень хорошо слушались, а травяная поверхность пружинила и качалась, как верёвочный мост. Впрочем, и это обернулось к лучшему, потому что поле для ногомяча отклонило Немира в сторону как раз в тот миг, когда «правому» приспичило швырнуться чем-то металлическим, бешено крутившимся, и свистевшим.
Ноги, поймав ритм качки, вынесли ученика Келио к расстрелянному самолёту. Его противник уронил плеть и вытащил короткий прямой меч. Ровный блеск нержавеющей стали, как у большого кухонного ножа, напомнил Немиру слова Бахаря, учителя боя на мечах и палицах: «Добрый колошенский меч, гва́лаа, скован из трёх слоёв стали, так что по лезвию идёт синяя волна. Меч попроще, тот просто из нержавейки, и закалён до хрупкости, чтоб лучше остриё держать».
– Ксаа́ш! – выдохнул налётчик и ударил сбоку, держа меч вровень с землёй.
Немир повернул плоскость вращения шестопёра, поймав лезвие между литых долек головки. Меч с грустным звоном разлетелся в куски. Продолжая круг, ученик корчмаря шагнул вперёд. Шестопёр хрустко впечатался в правый висок врага. Из его мерзко выпучившихся и побагровевших глаз отхлынула жизнь. Зрелище и событие были исчерпывающе тошнотворными.
Кратко, но опустошительно вывернув нутро наизнанку, Немир вытер рот обшлагом, распрямился, и оценил обстановку. У его ног в смеси крови и рвоты лежал труп с размозжённым черепом. При забое и разделке, например, винландского тура, кровищи проливалось в разы больше, но она воспринималась совершенно иначе, бережно собиралась, взбивалась, цедилась, и шла на приготовление кровяной колбасы. А тут… С расплывавшейся вокруг головы мертвеца (он лежал вниз лицом – и то подарок!) тёмной кляксы стоило срочно перевести взгляд куда угодно ещё. Слева, оставшегося в живых сквернавца не особенно успешно, но достаточно, чтобы полностью того занять, душили своими путами четыре полуголых девы. Мозги второго налётчика, хотя вроде бы ещё находились внутри черепушки, работали с перебоями, поскольку его штаны неуместно оттопыривал изрядный стояк. Самбор же до нового комка в горле напугал Немира: скрюченный в три погибели, он стоял на коленях в траве, левой рукой опираясь на колёсную стойку гироплана, сделанную наподобие трёхпалой чешуйчатой лапы, сжимавшей в когтях дутое колесо.
– По… ох… погодите его лишать жи… жизни! – прерывисто выдавил заморский учёный и лётчик, развеивая наиболее зловещие Немировы опасения. – До… допросить… ох!
Лётчик поднялся с колен и, держась правой рукой за левый бок, поковылял к самолёту без опознавательных знаков.
– Воин, нас выпусти! – звонко крикнул кто-то изнутри.
– Не… что ж со мной та… такое… мир, помоги им!
– Впрямь, что ж с тобой, Самборушко?
– Не могу вдох… вдохнуть, лёгкое прострелили?