Он лежал на дорожке в неестественно застывшей позе, с подмятыми ногами и левой рукой за спину. Глаза закрыты, рот приоткрыт, а из-под головы растеклась большая лужа темной крови. Сумка, которую искал, так и осталась висеть на плече, а правая рука сжимать горлышко разбитой бутылки.
Андрей Фролов смотрел на тело и не верил в происходящее. Сотни раз он видел трупы других людей, иногда даже задумывался над тем, что когда-то и сам превратится в безжизненного мертвеца, но картина столь безучастного наблюдения за собственной смертью была слишком жесткой. Казалось, что нелепо валяющийся труп – просто муляж, ведь вот он – Андрей Фролов, стоит, думает, причем, самое удивительное, в той же самой одежде. «Может, это сон? Все слишком нелепо и непонятно! Может, я просто в коме. Или сон начался с ухода из больницы, а на самом деле я просто напился в хлам с Лаврентьевой», – размышлял Андрей, нервно кружа вокруг собственного тела.
«Нужно включить телефон и позвонить. Кому? Вере, например. Нет, лучше в скорую помощь. Но если это сон, то зачем мне нужна скорая помощь?» – продолжал сумбурно и растеряно размышлять Фролов. Телефон лежал в сумке. В конце концов, Андрей понял, что просто хочет попробовать позвонить, а куда, не так уж и важно. Он нагнулся, чтобы поднять сумку, но она осталась лежать на месте, хотя при этом попытка оказалась вполне удачной, из сумки вытащилась ее копия. Эта копия была вполне ощутимой и логично дополняла копию одежды, надетой на Фролова, да и всю опию Андрея в целом. Чувство, что все происходящее все-таки не кома или сон стало нарастать катастрофически неизбежно.
Телефон лежал там, где и должен был. Андрей включил его. Пальцы судорожно искали номер Веры, но каждый раз телефон предлагал перейти на какую-то следующую ссылку. В результате, чтобы просто попасть в список вызовов, пришлось перейти на десяток страниц, что никогда ранее в телефоне не было, на последней из которых нужно было решить какое-то сложное уравнение. Фролов понял, что позвонить не удастся. Скорее всего, уже никогда. Там, куда он попал, не было сотовой связи. И все это окажется совсем не сном. Хирург прекрасно понимал, что наблюдаемая черепно-мозговая травма, полученная от удара в висок твердым предметом, несовместима с жизнью. Его, Андрея Владимировича Фролова больше не существует. Его убили, абсолютно неожиданно и нелепо.
Под наплывом эмоций мужчина стоял и смотрел на свой труп, который уже не ассоциировался с сознанием, что вызывало крайне неприятные ощущения. С каждой секундой умершее тело казалось все отвратительней. Наверное, если бы все это происходило в той, прошлой жизни, то затошнило бы и вырвало. Но вместо этого пришло неприятие, настолько сильное и всепожирающее, что дальнейшее рассматривание трупа могло превратиться в подлинные мучения. Было вообще непонятно, как обычная эмоция может разрастаться до такой степени, Фролов отвернулся, и хотя не тошнило, он привычно стал глубоко дышать. Но и привычное поступление воздуха в легкие также пропало. Похоже, кислород для этой формы жизни был совсем необязателен…
Омерзение от собственного трупа стало проходить, но эмоций оставалось столько много, что они не могли сформироваться во что-то конкретное. Нельзя было так сразу! Это нечестно! Осталось слишком много незавершенных дел. Не получено слишком много ответов…
Но, несмотря на муки, на тело хотелось смотреть снова и снова. Поскольку верилось в собственную смерть только при созерцании умершего себя. Она оказалась слишком обыденной. Без изюминки. Не было ни апостола Павла, ни чистилища, ни коридоров, туннелей и дверей. Только странная копия мира, в котором жил хирург Фролов. И оформлялось впечатление, что можно продолжать потерянную жизнь уже здесь. И только мертвец, который еще недавно решал свои житейские проблемы, ссорился с женой, ожидал повышения на работе и пытался спасти от изнасилования незнакомку, создавал у Фролова впечатление, что теперь он уже некто другой. Ни хирург из Тартарска, который превратился в кусок мяса, а совершенно новое, непонятное и чужое. Чужое даже для самого себя.