Но вождь повстанцев решил обезопасить себя от неудач и выждать благоприятный момент. Он наносил противнику неожиданные удары малыми силами то тут, то там, стараясь причинить римлянам как можно больший урон. «Часто он неожиданно нападал на них, набрасывал пучки хвороста в ров, зажигал их и делал осаду чрезвычайно трудной» — так пишет об этом Аппиан. Затем Спартак якобы приказал распять на нейтральной полосе пленного римлянина, желая показать своим приверженцам, какая участь ожидает их в том случае, если они будут разгромлены и попадут живыми в руки врагов. Сколь бы жестокой ни казалась нам эта драконовская мера, тем не менее она вполне понятна и естественна в час наивысшей опасности; и она возымела на рабов именно то психологическое воздействие, на которое рассчитывал Спартак, — решимость и смелость его людей резко возросли, и подтвердилось это очень скоро.
Постоянными стычками, которыми фракиец беспокоил осаждавших, он отвлек внимание противника от того места, которое предназначалось для прорыва. И когда однажды бурной зимней ночью снежная пелена застилала глаза римским часовым, он быстрым маршем подвел свое войско к укрепленной линии, «засыпал небольшую часть рва землей, хворостом и ветками и перевел через него третью часть своего войска». Так описывает Плутарх удачный прорыв римских укреплений. По Фронтину,[91]
рабы наполнили ров трупами тягловых животных и пленных, убитых специально для этого; Аппиан же сообщает, что Спартаку удалось вывести из западни не треть войска, а всю армию. У него же речь идет о коннице, прибытия которой якобы ожидал Спартак перед прорывом. Но поверить в это совершенно невозможно, ибо откуда было ей взяться? Все эти противоречия и неточности еще раз показывают, насколько ненадежны античные источники в передаче сведений о восстании гладиаторов.С учетом потерь в последующих сражениях, более вероятным кажется предположение о том, что Спартак вызволил больше чем одну треть своей армии, может быть большую часть. Еще до того как настало утро и Красе со своим спешно выстроенным войском смог перекрыть место прорыва, Спартак был уже по эту сторону с таким трудом выкопанного рва. Сколько рабов погибло в ходе этой операции — неизвестно.
Огромные земляные работы, проведенные легионами Красса, оказались теперь бесполезными, и весть о том, что Спартак вырвался из окружения, вызвала в Риме, а также в областях Центральной и Южной Италии чуть ли не панику. Ведь все надеялись на то, что западня захлопнулась и голодная смерть рабов есть лишь вопрос времени, теперь же ужасная действительность вновь грозно напомнила о себе, ибо весной 71 г. Спартак совершенно неожиданно опять оказался в Лукании.
Теперь уже и сам римский полководец опасался того, что армия рабов вновь двинется на столицу, и начал уже сомневаться в разрешимости возложенной на него задачи. Его неуверенность в себе удивляет тем более, что численное преимущество, воплощенное в восьми легионах, было на его стороне, в то время как рабов ослабил кровавый штурм укрепленной линии. После Красе часто сожалел о том, что слишком поторопился послать гонца в Рим с требованием к сенату отозвать из Македонии Марка Лукулла, а из Испании — Гнея Помпея для того, чтобы использовать их армии в Италии, где он один не может теперь гарантировать благополучный исход.
Однако этот призыв о помощи оказался излишним, ибо новый раскол ослабил армию Спартака и одновременно усилил Красса. И снова глупая зависть кельтов и германцев по отношению к фракийцу привела к мятежу и разделению восставших. Как и в случае с Криксом, достаточно сильная галло-германская группа желала следовать лишь за своими собственными вождями. Возможно, что напряженность нарастала именно в последние месяцы, когда повстанцы были заперты в Бруттии. Однако перед лицом общей опасности противоречия казались незначительными, что вынуждало раскольников отдавать должное благоразумию, таланту и хитрости фракийца.
Тем более удивительным кажется то, что разрыв проявился в тот самый момент, когда Спартак столь блестяще вывел повстанцев из страшной западни. И вместо того чтобы следовать за своим спасителем и беспрекословно подчиняться ему, ибо в единстве — сила, спасенные именно теперь, когда вновь была обретена свобода, самоубийственно вели дело к разрыву, так как не желали, чтобы во главе их стоял фракиец.
Относительно конкретного повода для раздора нам ничего не известно. Возможно, спор разгорелся по поводу предстоящих шагов. Спартак, кажется, собирался отправиться в Брундизий, нынешний город-порт Бриндизи на берегу Адриатики, с тем чтобы попытаться добыть там корабли и с их помощью покинуть Италию. Кельто-германская же группа, помешанная на добыче, думала не о будущем, а лишь о настоящем и намеревалась продолжать грабить Италию и даже опустошить Рим.
Очень скоро раскол в рядах восставших обернулся удачей для римлян и бедой для рабов.