Читаем Ринг за колючей проволокой полностью

Германия, Германия превыше всего…

Пьяные эсэсовцы схватились за руки, образовав вокруг стола кольцо. В открытые окна несся дикий рев:

Германия, Германия превыше всего…

Матильде никогда не приходилось бывать на эсэсовских попойках. Хруст стекла под сапогами, расстегнутые обвисшие мундиры, пьяные вытаращенные глаза…

Вдруг в дверях в сопровождении конвоя появился комендант Бухенвальда штандартенфюрер Пистер.

– Прекратить! – заорал он.

Голос коменданта потонул в пьяном реве. На него не обращали внимания. Побледневший Пистер выхватил пистолет. В комнате грохнули выстрелы.

Ошалевшие офицеры застыли. Кривя губы, уничтожающе оглядывая собравшихся, штандартенфюрер выругался:

– Сволочи! Пируете! На севере Франции высадили десант… Открылся второй фронт.

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

Гитлеровская империя трещит по всем швам, как идущий ко дну старый пароход. Вести о победоносном наступлении советских войск передаются из уст в уста, волнуют весь Бухенвальд. У фашистов дела плохи. В Германии объявлена очередная тотальная мобилизация. Большинство подразделений эсэсовской дивизии «Мертвая голова» по приказанию имперской канцелярии сняты с охраны Бухенвальда и брошены на восток, на затычку многочисленных прорывов фронта. Их место заняли солдаты стареющих возрастов, среди которых немало участников первой империалистической войны. Новые охранники ведут себя тише, не зверствуют. Но зато оставшиеся эсэсовские палачи «трудятся» не покладая рук. Чувствуя, что скоро наступит час расплаты и им не сдобровать, они стремятся как можно больше людей отправить в крематорий.

Известие о втором фронте, о высадке союзнических войск взбудоражило заключенных. Новость облетела все бараки, объединяя в одну семью всех антифашистов.

После обеда двадцать пятого августа к Андрею заглянул француз Поль Рэнуар, тот самый, который не раз вместе с Шарлем был судьей на ринге. Он принес подарок от французских патриотов – маленькую плитку шоколада и кусочек копченого окорока.

– Мой друг получил посылку от Красного Креста, – пояснил он.

Видя, что Бурзенко не понимает, Поль гвоздем начертил на столе флаг с крестом и полумесяцем. Андрей закивал головой.

– Спасибо, друг. Скоро Гитлер капут! Рот фронт!

– Фронт, фронт, – утвердительно кивнул Поль Рэнуар, – цвей фронт!

И тут же нарисовал очертания Франции, Англии, провел жирные стрелы, изобразил самолет и написал цифру.

– О! – многозначительно произносил Поль. – Цвей фронт! Цвей фронт!

– Сервус! – ответил Андрей французу словом, которое обозначало в Бухенвальде солидарность, дружбу, совместную борьбу.

– Сервус, друг, сервус!

В это время раздался рев сирены. Узники переглянулись. Тревога днем? Что это значит? Побег?

Однако сирена завывала по причине совсем иного рода.

– Лагерь, слушай! Воздушная тревога! Воздушная тревога! Воздушная тревога!

Как бы в подтверждение этих слов в эсэсовском городке заговорили скорострельные пушки.

– Зенитки, – определял Андрей. – Зенитки, понимаешь?

Поль широко улыбался и кивал головой.

Над Бухенвальдом показалась эскадрилья боевых машин.

Рев сирены, выстрелы зениток, гул бомбардировщиков вселяли в души узников не страх, а надежду, радость, восторг. Первая воздушная тревога! Бейте, незнакомые друзья! Жгите проклятый лагерь! Уничтожайте военные заводы.

Над Бухенвальдом, случалось, и прежде пролетали соединения английских и американских бомбардировщиков. Узники глядели на них, закинув головы, и гадали: какой город идут бомбить?

А сегодня самолеты с ревом устремились на Бухенвальд. Вот ведущий заходит в пике. От серебристых крыльев самолета отрываются черные точки. Они летят, оставляя за собой белые хвосты дыма.

В поселке эсэсовцев раздался оглушительный взрыв. За ним второй, третий… Там, где находились цеха военного завода, в воздух поднялись фонтаны земли и дыма. Вверх взлетели железобетонные глыбы, деревья, кирпичи…

Андрей потянул француза на крышу блока:

– Скорей, скорей!

Бурзенко ликовал. Забывая об опасности, он снял свой колпак и размахивал им:

– Давай! Еще! Сыпь!

Поль, впервые попавший под бомбежку, побледнел и, широко раскрыв глаза, смотрел на земляные фонтаны взрывов, рушащиеся стены, пылающие дома…

Вдруг он вытянул руку, показывая на горящую эсэсовскую казарму:

– Новак! Чех Новак!

Из пылающего здания неслись крики недобитых эсэсовцев. В охваченную пламенем казарму, закрывая лицо рукой, бросился человек. Андрей заметил, что одет он в синюю униформу, какую носили заключенные, работавшие в канцелярии.

Через несколько минут Новак выскочил из казармы. Он тащил какой-то тяжелый ящик. Остановился, передохнул, Потом рывком поднял ящик на плечо и, сгибаясь под тяжестью, побежал.

У Андрея невольно вырвалось радостное восклицанье. В таких плоских ящиках обычно хранят патроны или гранаты. Так вот зачем Новак, рискуя жизнью, бросался в охваченную пламенем казарму! Молодчина!

Перейти на страницу:

Похожие книги

Афганистан. Честь имею!
Афганистан. Честь имею!

Новая книга доктора технических и кандидата военных наук полковника С.В.Баленко посвящена судьбам легендарных воинов — героев спецназа ГРУ.Одной из важных вех в истории спецназа ГРУ стала Афганская война, которая унесла жизни многих тысяч советских солдат. Отряды спецназовцев самоотверженно действовали в тылу врага, осуществляли разведку, в случае необходимости уничтожали командные пункты, ракетные установки, нарушали связь и энергоснабжение, разрушали транспортные коммуникации противника — выполняли самые сложные и опасные задания советского командования. Вначале это были отдельные отряды, а ближе к концу войны их объединили в две бригады, которые для конспирации назывались отдельными мотострелковыми батальонами.В этой книге рассказано о героях‑спецназовцах, которым не суждено было живыми вернуться на Родину. Но на ее страницах они предстают перед нами как живые. Мы можем всмотреться в их лица, прочесть письма, которые они писали родным, узнать о беспримерных подвигах, которые они совершили во имя своего воинского долга перед Родиной…

Сергей Викторович Баленко

Биографии и Мемуары
Идея истории
Идея истории

Как продукты воображения, работы историка и романиста нисколько не отличаются. В чём они различаются, так это в том, что картина, созданная историком, имеет в виду быть истинной.(Р. Дж. Коллингвуд)Существующая ныне история зародилась почти четыре тысячи лет назад в Западной Азии и Европе. Как это произошло? Каковы стадии формирования того, что мы называем историей? В чем суть исторического познания, чему оно служит? На эти и другие вопросы предлагает свои ответы крупнейший британский философ, историк и археолог Робин Джордж Коллингвуд (1889—1943) в знаменитом исследовании «Идея истории» (The Idea of History).Коллингвуд обосновывает свою философскую позицию тем, что, в отличие от естествознания, описывающего в форме законов природы внешнюю сторону событий, историк всегда имеет дело с человеческим действием, для адекватного понимания которого необходимо понять мысль исторического деятеля, совершившего данное действие. «Исторический процесс сам по себе есть процесс мысли, и он существует лишь в той мере, в какой сознание, участвующее в нём, осознаёт себя его частью». Содержание I—IV-й частей работы посвящено историографии философского осмысления истории. Причём, помимо классических трудов историков и философов прошлого, автор подробно разбирает в IV-й части взгляды на философию истории современных ему мыслителей Англии, Германии, Франции и Италии. В V-й части — «Эпилегомены» — он предлагает собственное исследование проблем исторической науки (роли воображения и доказательства, предмета истории, истории и свободы, применимости понятия прогресса к истории).Согласно концепции Коллингвуда, опиравшегося на идеи Гегеля, истина не открывается сразу и целиком, а вырабатывается постепенно, созревает во времени и развивается, так что противоположность истины и заблуждения становится относительной. Новое воззрение не отбрасывает старое, как негодный хлам, а сохраняет в старом все жизнеспособное, продолжая тем самым его бытие в ином контексте и в изменившихся условиях. То, что отживает и отбрасывается в ходе исторического развития, составляет заблуждение прошлого, а то, что сохраняется в настоящем, образует его (прошлого) истину. Но и сегодняшняя истина подвластна общему закону развития, ей тоже суждено претерпеть в будущем беспощадную ревизию, многое утратить и возродиться в сильно изменённом, чтоб не сказать неузнаваемом, виде. Философия призвана резюмировать ход исторического процесса, систематизировать и объединять ранее обнаружившиеся точки зрения во все более богатую и гармоническую картину мира. Специфика истории по Коллингвуду заключается в парадоксальном слиянии свойств искусства и науки, образующем «нечто третье» — историческое сознание как особую «самодовлеющую, самоопределющуюся и самообосновывающую форму мысли».

Р Дж Коллингвуд , Роберт Джордж Коллингвуд , Робин Джордж Коллингвуд , Ю. А. Асеев

Биографии и Мемуары / История / Философия / Образование и наука / Документальное