– Успокойтесь! – Я вскочила и встала между парнями. – Вы устроили здесь драму почище, чем в «Хоре», – прошипела я и ткнула указательным пальцем брату в грудь. – Я в курсе, что ты желаешь мне только добра, но хочу прояснить одно, – я стиснула зубы, – я не позволю никому указывать мне, с кем проводить время, а с кем нет. Понял? – Глаза Ксандера сузились. – Пожар – просто глупый несчастный случай, – продолжила я. – Мы все переутомились и несем чушь. Выключи брата-мачо и давай…
– Я больше не позволю тебе иметь с ним что-то общее, – прорычал Ксандер, а потом снова схватил меня за руку и потащил через вестибюль к лифтам.
– Ксандер! – громко протестовала я.
– Останови их, Джордж! – крикнул Габриэль позади нас. – Это называется похищением!
Что на это ответил телохранитель, я не услышала, потому что двери лифта уже закрылись за нами.
– Ксандер, – строго произнесла я, вырывая руку из его хватки, – перестань вести себя как придурок.
– Я просто хочу защитить тебя, – проворчал он.
– Защитить? Ты? – гневно вырвалось у меня. – Тогда скажи, где ты был, когда я звонила тебе вчера? Где ты был, когда от паники я не могла дышать? И где ты был, когда я с кровоточащими ушами потеряла сознание?
Я знала, что несправедливо обвинять его в этом. Из-за громкой музыки у Ксандера не было ни единого шанса услышать меня. И все же… Пейтон-то нашла меня.
Брат сжал челюсти, и в его глазах отразилось чувство вины.
– Я пришел к тебе. Сразу, как только узнал. Но ты спала, и когда я вернулся сегодня утром, ты уже исчезла.
– Одни отговорки, Ксандер. Тебя не было рядом, – прошипела я. Двери распахнулись, но никто из нас не вышел. – Дело в том, что ты разыгрываешь из себя старшего брата, только когда тебе это удобно. А когда мне действительно нужен, ты всегда подводишь меня. Всегда. С самого детства.
– Это не так. Я делаю все…
– Ты оставил меня наедине с мамой! – внезапно рявкнула я ему прямо в лицо. Эта вспышка оказалась такой сильной, что мы оба съежились. – Ты оставил меня наедине с ней, хотя знал, насколько она ужасна. Ты пожертвовал мной ради своей карьеры, и прекрасно это понимаешь!
– С… Саммер, – запнулся Ксандер, становясь бледным, как стена позади него.
– Просто оставь это! – прорычала я. – В какой мы комнате?
– Триста одиннадцатая, – пробормотал он и дрожащими пальцами достал из кармана штанов ключ-карту. Я вырвала ее у брата из рук. Больше не удостоив его взглядом, ворвалась в комнату и захлопнула за собой дверь.
Номер в отеле оказался потрясающим и ничем не уступал номеру в Орландо, но я так расстроилась, что бросила на него лишь беглый взгляд, прежде чем отправиться в ванную и принять прохладный душ. Я воняла! Я злилась и в душе могла не притворяться, что не плачу.
Мне не хотелось обвинять Ксандера в истории с мамой. Однако это не отменяло факта, что я таила эту обиду в себе уже много лет. Расти с моей мамой – настоящий ад. А после ухода брата все ее внимание, помимо фортепианных концертов, сосредоточилось на одном-единственном – на мне. Она ведь садистка, помешанная на контроле, а я всегда слишком боялась уйти от нее, как Ксандер, и жить собственной жизнью. По правде говоря, я завидовала его мужеству.
Мне потребовалась целая вечность, чтобы смыть и вонь, и злость, и горечь. После этого я завернулась в пушистое белое полотенце, закрутила волосы в тюрбан и бросилась на диван в гостиной. На случай, если Ксандеру придет в голову дурацкая идея открыть дверь прямо сейчас, у меня имелись подушки, которые я могла бы бросить ему в голову.
Ощущая покалывание в пальцах, я подавила желание где-нибудь в этом отеле поискать пианино и постучать по клавишам. Мне хотелось сыграть что-нибудь дикое и гротескное. Мне, словно дрессированной обезьянке, дома и на концертах приходилось играть мелодичные произведения. Но теперь пальцы дергались сами собой, словно играли на невидимых клавишах, а в голове ноты начали сплетаться в бравурную мелодию. Она получалась простой, но эмоции за ней стояли яростные, дикие и свободные.
Я рывком села и нашла на столике рядом с дверью бумагу и ручку. Первые ноты я вывела уже по дороге обратно к дивану. В ушах шелестело. Черно-белый вихрь из коротких нот, быстрых ритмов и резких пауз. Пальцы шарили по бумаге, пока я перебирала символы, заменяя их новыми, только чтобы снова написать что-то совершенно иное на следующей странице. Все это не имело ни начала, ни конца. Мне казалось, что сейчас на лист бумаги изливается моя душа. Это было одновременно самое страшное и самое лучшее, что я когда-либо сочиняла. Но, прежде всего, самое честное.
– Вероятно, ты злишься, или почему еще ты насилуешь бедную музыку? – внезапно прошептал голос мне в левое ухо.
– Ох! – Я была так потрясена, что ручка соскользнула и оставила на бумаге смазанный след. – Габриэль! Ты в своем уме? Ты когда-нибудь слышал о том, что нужно стучаться? И как ты вообще сюда попал? – прошипела я, прижимая ладонь к бешено колотящемуся сердцу.
Парень только рассмеялся и перепрыгнул через спинку дивана так, что приземлился рядом со мной.