Внутри квартиры было непривычно тихо. Только зашелестел в лицо холодный с мороза воздух. С чего бы это Соне пришло в голову выстуживать комнату, и это при хворающем Димке? Но, может, так оно и лучше, ведь необходимо же проветривать, успокоил сам себя Лев Романович, захлопывая торопливо входную дверь, чтобы не образовался опасный сквозняк. Но вот что странно. Если Димка спит, а на кухне – свет, то где же, спрашивается, его жена Соня? Обычно, когда он переступал порог, ее безмолвное лицо выглядывало в кухонный проем, а на нем мгновенно отражалась вымученная улыбка. И это были очень неприятные секунды всего Левиного существования. Потому что под самое горло его петлей захлестывала совесть, и каждый раз он тут же в этот миг непременно давал себе обет, что назавтра уж обязательно принесет этой синеглазой, обожаемой им женщине добрую весть. Каким способом жалкий младший менеджер по продажам сможет этого добиться, Лева не знал, но искренне и до боли где-то в области сердца все равно давал такой зарок. И пытался развеселить обреченное личико жены игривым нарочито вопросом «чем мамочка будет кормить папочку?» – Льву Романовичу отчего-то казалось, что спасительная, ставшая ритуальной фраза всегда придает его Соне бодрости.
Но именно сегодня и сейчас этот вопрос Леве Фонштейну задать было некому. Квартира оказалась девственно чистой от присутствия его милой жены. Лева тишайшим шагом, чтобы не разбудить Димку, обошел ее в странной растерянности дважды. Безрезультатно. Да и спрятаться на их восемнадцати жилых метрах было решительно некуда. В туалете, совместном с полутораметровой ванной, – безлюдная темнота, даже балкон гол, как сокол, лишь эмалированное ведро в одном углу. А на кухне, вот что любопытно, Лева только при повторном заходе обратил внимание: на столе стоит готовый ужин, и именно там распахнуто настежь окно. Лева выглянул и в окно, не вполне понимая, что он желал бы там найти, но не увидел ничего, кроме освещенных дворовым фонарем желтых сугробов, на один из которых как раз гадил соседский доберман-пинчер. Тогда Лев Романович запахнул то окно обратно, машинально подошел к столу. Фарфоровая миска с гречневой кашей и под крышкой и аккуратный сковородник рядом на плите были даже не теплыми, а вполне еще горячими. И как же это прикажете понимать? Что Соня ушла из дому за каких-то пару минут до его прихода?
Лев Романович, еще не отдавая себе отчета ни в чем, кинулся к крохотному платяному шкафчику в прихожей. В его голове билась только одна каторжная мысль, что его красавица Соня, замученная его бесплодными обещаниями и потугами к лучшей жизни, ушла от него к другому. И даже если так, то правильно сделала, – честно сознался себе Лев Романович. И только он один, несчастный и дурной, в этом виноват. Бывший ортопедический доктор Фонштейн при этой единственной мысли сел перед шкафом на пол и с внезапным отчаянием впился обеими пухлыми руками в кудрявую свою голову. А так и надо ему, подлому! Так ему и надо, паршивому трусу! Давно ведь собирался сознаться матери, и выдержать любой шквал разбитых в прах иллюзий, и отпустить Соню, пусть работает, кем и где хочет – он пожертвует хоть бы и последние нервы и уговорит свою бабушку, единственного нормального и отзывчивого человека в их семейке, сидеть вместо няни с Димкой. И сам получит передышку, и оглядится заново, и посоветуется с Соней, которая намного умней его самого, что бедному еврею Левке Фонштейну делать со своей жизнью дальше. Так нет же, все он упустил, и вот сидит перед шкафом в коридоре, и крепок задним умом. А ведь утратил он одну на всем свете свою любовь, не сберег он Сони, и на что ему вообще дальше быть без нее. А она и не знает даже, и не узнает никогда, как он, Лева, всегда ее любил. Только такой вот он проклятый эгоист, не говорил ей о чувствах, ничего не предпринял, чтобы удержать, а злоупотреблял ее порядочностью. И вот, доигрался.
Словно во сне и сквозь проступившие покаянные слезы Лева распахнул деревянные, обитые дешевой клеенкой дверцы шкафчика. Так просто, чтобы окончательно получить приговор с подтверждением. Темно-серое пальто со старомодным куньим воротником висело на своем месте. И зеленоватая китайская пуховка тоже. И демисезонный плащ на меховой подстежке, итальянский красавец, подарок Сониного отца, прилежно сохранялся под полиэтиленовым чехлом. Лева глядел на вещи в полнейшем недоумении. И что все это значит теперь? Может, Соня вышла к соседке, Алевтине, тоже маме с ребенком, за солью, например. Лева ревизовал и кухню. Соли было на десяток египетских мумий. Сахара хватало тоже. Может, просто вышла поболтать? И забыла и пропустила время. Но Соня никогда не ходила в гости к соседям. Еве Самуэлевне это не нравилось, и она не велела Соне дружить со случайными, по ее мнению, людьми.