Такого он не ожидал. Доминик резко выпрямился в кресле, и на лице у него снова появилась та же настороженность.
– Я ни на чем не могла сосредоточиться. – Кэтрин вспомнила, как будто это было вчера, долгие мучительные часы, которые проводила в постели с холодным компрессом на глазах, в комнате с плотно зашторенными окнами. Каждое движение причиняло боль. Больно было даже думать. – В конце концов я решила пойти к врачу, и он послал меня на обследование. Не помню, как оно по-научному называлось, но врач сказал, что оно покажет, насколько серьезная у меня болезнь. Сам он, похоже, считал причиной стресс.
Помню его слова насчет того, что люди недооценивают последствия стресса, пока не заболевают.
Врач ей очень сочувствовал. Было видно, что он не считает ее психически неуравновешенной женщиной, которая придумывает несуществующие симптомы нездоровья. Кэтрин и сейчас ходила в ту же самую поликлинику, хотя тот доктор давно вышел на пенсию и его заменил совсем молоденький, чуть ли не подросток. Встречаясь с ним, она всегда с иронией думала, что это наилучшее доказательство ее собственной надвигающейся старости.
Доминик встал, налил себе еще коньяка и остался на ногах, как будто им овладело внезапное беспокойство.
– А потом? – выдавил он из себя. Отпив из бокала, он нервно взъерошил волосы.
– Я прошла обследование. Мне сказали, что результаты доктор получит через неделю, но он позвонил раньше. И сказал, что ему необходимо немедленно встретиться со мной. – Она прижала ко лбу ладонь и ощутила дрожь в пальцах – то ли от мучительных воспоминаний; то ли ей было так страшно продолжать.
На лице Доминика больше не было сочувствия. Оно было замкнутым и угрожающим.
– Дальше, – процедил он.
– Разумеется, я сразу поняла – что-то случилось. Врачи ведь никогда сами не звонят пациентам, если у тех все в порядке, верно? В общем, я пришла к нему, ожидая самого худшего, но все равно его слова поразили меня как гром среди ясного неба. Не буду уточнять подробности того разговора, у меня все еще кружится голова, когда я о нем вспоминаю, но приговор заключался в том, что мне осталось жить несколько месяцев.
Ну вот, главное сказано, и Кэтрин была не в силах заставить себя посмотреть на Доминика. Но, и не поднимая глаз, она знала, что даже та малость чувств, которые он к ней испытывал, превратилась в ледяную холодность.
– Тогда-то я и решила поехать в Лондон. Мне хотелось отпустить тормоза и вкусить неведомой мне жизни, пусть хоть ненадолго. Я написала подруге – и вот тут-то все и началось.
Она подняла на него глаза. Ее ногти с силой вонзились в обивку дивана, когда она увидела, что потрясенное выражение на его лице уступает место глубочайшему презрению.
Ну откуда, откуда я могла знать, едва не завизжала в диком отчаянии Кэтрин, что встречу тебя? Когда она поняла, что любит его, обман уже связал ее по рукам и ногам настолько, что о правде нельзя было и подумать.
Он ничего не сказал, ни единого слова. Ему и не нужно было. За него все сказали его глаза.
– Я не оставила здесь своего лондонского адреса, – упрямо продолжала Кэтрин, твердо решив довести рассказ до конца. – Директору школы я просто сказала, что мне необходим отпуск за свой счет, но умолчала о том, куда собралась уезжать. Поэтому письмо из поликлиники мне переслать не смогли. Это письмо ожидало меня после… когда я вернулась сюда. Головные боли постепенно исчезли. Я не придала этому значения. Решила, что таково течение болезни. Пожалуйста, скажи хоть что-нибудь, Доминик, – вдруг взмолилась она.
– А что я могу сказать? – холодно поинтересовался он. – Что понимаю тебя? Увы, не понимаю.
– Но я же не знала, что встречу тебя! – всхлипнула Кэтрин.
Она протянула к нему руку, но он лишь неприязненно взглянул на нее, как будто окаменел от омерзения.
– Можешь закончить свой рассказ, – мрачно уронил он, и Кэтрин с несчастным видом кивнула.
– Как я поняла, меня безуспешно пытались разыскать. Мой врач пошел в школу и объяснил всю ситуацию директору. Они использовали все возможности отыскать мои следы, но в конце концов сдались. Я как будто провалилась сквозь землю. Понимаешь, произошла ошибка. Моему доктору прислали результаты обследования другой женщины, моей однофамилицы. – По щеке у нее покатилась слезинка, и она смахнула ее тыльной стороной ладони.
– А почему, – спросил он все тем же ровным ледяным тоном, – ты мне тогда не рассказала о своем состоянии? Почему?
– Я просто не могла. Я не думала… не представляла себе… – Она отвечала настолько тихо, что он мог и не слышать ее, но Кэтрин не собиралась повторять, не собиралась пускаться в объяснения, поскольку по его лицу видела – все ее слова отскакивали от него, как от каменной стены. Он уже готов был простить ей неуверенность в себе, но он ни за что не простит ей обмана.
У нее не было сомнений в том, Какой, она видится ему. Для него она чудовище, воплощение эгоизма. Она беззастенчиво использовала его, играя в отношения, не способные никуда привести.