Читаем Седьмого не стрелять (сборник) полностью

К концу дня работа всё же была завершена. Теперь оставалось вырезать из берёзового чурбака приклад и цевьё. Это аккуратно своими руками сделал Валера.

Ружьё следовало бы испытать на прочность. Никто не знает, что может случиться. Друг предложил зарядить ружьё, привязать его к чему-нибудь дулом в небо, а затем с помощью длинного шнура дёрнуть за курок.

Так и сделали. Привязали дробовик к забору, легли на землю и дёрнули. Грохнуло раскатисто и звучно.

Осмотрели нашу «пушку» – всё на месте. Приклад не отлетел, дуло целёхонько. Полгорсти дроби в небо вылетело – не промазали.

– Ну, вот, – сообщил Валера, а ты боялся. Теперь вместе будем ходить. Пойдёшь со мной на хищника медведя?

– Ага!.. Я держал в руках настоящее ружьё, был безмерно счастлив. И мне было всё равно, на кого идти.

Глядим, Антон Анисимович идёт. Его к нам выстрелом заманило. Спрашивает:

– Ну, что, мужики, ружьё – то стреляет?

– Стреляет, – улыбались мы.

– Эт хорошо, хорошо, – продолжал он. – Надо ружьё на целкость проверить. Как дробями бьёт, как пулей прошибает. Седни уж темно, не поспеть, а утречком завтра можно испробовать.

– У нас пороху-то нет, – пожаловался я.

– Пороху-то? – переспросил Антон. – На это дело, ладно уж, принесу пороху.

Мне не спалось. Я тихонько вставал с постели. Вытаскивал из шкафа своё ружье и любовался его формой, длинным, как труба стволом. Прижимая к плечу приклад, ощущал сладостный эфирный запах древесного лака. Нажимая на рычаг, переламывал ружьё, смотрел в блестящее дуло, совал палец в патронник, а затем вытирал с него машинную смазку. Радостное предчувствие грядущего дня не давало покоя. Мне снились лёгкие, как дымка, незапоминающиеся сны.

Было воскресенье. Сентябрьский ветер играл пожелтевшей листвой, раскачивал ветки кустов. За нашим домом, до самого леса, картофельный огород. Здесь, в огороде, стоит банька – хорошая мишень для испытания. В лесных краях возле бань стреляют на пасху. Как-то один старик мне разъяснил: «Это чтоб чертям было тошно. Перед воскресением Христа выстрелами пугают – всякую нечисть».

И хотя до пасхи ещё далеко, мы подошли к бане. Хлебным мякишем прилепили к стене бумагу. В середине её углем нарисовали рогатую мордочку чёрта.

Отмерили сорок шагов. Для стрельбы с упора положили чурбак.

Валера зарядил ружьё, хотел стрелять. Но кузнец попросил быть первым:

– Дай-ка, сначала я вдарю?

– Нет, я! – заспорил я.

Антон вытащил три спички, одну надломил. Стали тянуть жребий – кому стрелять. Удача выпала Валерке. После выстрела побежали к бане.

– Куда метился? – спросил кузнец.

– В чёрта – по рогам.

– Ни черта, ни одной пробоины нет, даже рога не зацепил, – упрекнул стрелка кузнец. – Дай-ка теперь я вдарю.

– Нет, я – сказал я.

Опять потянули жребий – выпало стрелять Валерке. И снова на рисунке пробоин нет.

– Ну и мазила, – покачал головой Антон.

Мне в руки дали ружьё, стал целиться. Волнуясь, вспомнил первый выстрел по отцовой шапке, и как больно ударило по скуле прикладом. Однако без лыж-то на ногах стою крепко. Жму на спусковой крючок, а выстрела нет. Наконец, дошло, что жму на скобу рядом с курком. А мужики рядом посмеиваются.

– Может, всё-таки стрельнёшь? А то пока дулом качаешь, баня-то убежит.

Грохнуло. Побежали. Две дырки есть: «Это же надо, лучше Валерки пальнул и с ног не упал»!

Потом стрелял кузнец, и он заявил:

– Плохо дело, мужики. Ружьё не «варит» – дробь рассыпает по сторонам. Для этого ствола обычные заряды не подходят, надо специально подбирать соотношение пороха и дроби.

Кузнец сел на лужайку, вытащил из карманов свёртки. В одном порох, в другом, дробь-самокатка. Рядом с ними появились гильзы, капсюля, пыжи. Антон Анисимович насыпал в гильзу три напёрстка пороха. Сверху положил пыж, утрамбовал это, положил несколько мерок самодельной дроби и заткнул кусочком бумаги, затем встал, отряхнул колени. Зарядил ружьё своим патроном и выстрелил. На этот раз попадание было лучше, но результат, по мнению стрелка, оказался ещё недостаточно хорошим.

– Три напёрстка маловато, – произнёс он. И в следующий патрон всыпал пять напёрстков дымаря.

Кузнец так же не спеша, встал на ноги, размял тяжёлое грузное тело. Поправил на животе ремень и стал наводить дуло на чёрта. За свой век Антон пострелял много. Стрелял из ружей разных систем и среди охотников слыл не только метким стрелком, но и человеком бывалым. «Вот и к этому ружью надо подход найти, распознать его характер и возможности», – мысленно рассуждал кузнец.

Он поточнее прицелился и нажал на спуск. На этот раз так грохнуло, что люди повысовывали из окон головы: «Неужто – гром в сентябре?» И от грома этого кузнеца как кувалдой с ног сшибло, мотая башкой, приходя в чувство, он деловито заметил:

– Три напёрстка маловато… пять многовато. Ну, ничего, всё равно своего добьюсь! Найду подход и к этому ружью.

Дробь на косача

Перейти на страницу:

Похожие книги

Оптимистка (ЛП)
Оптимистка (ЛП)

Секреты. Они есть у каждого. Большие и маленькие. Иногда раскрытие секретов исцеляет, А иногда губит. Жизнь Кейт Седжвик никак нельзя назвать обычной. Она пережила тяжелые испытания и трагедию, но не смотря на это сохранила веселость и жизнерадостность. (Вот почему лучший друг Гас называет ее Оптимисткой). Кейт - волевая, забавная, умная и музыкально одаренная девушка. Она никогда не верила в любовь. Поэтому, когда Кейт покидает Сан Диего для учебы в колледже, в маленьком городке Грант в Миннесоте, меньше всего она ожидает влюбиться в Келлера Бэнкса. Их тянет друг к другу. Но у обоих есть причины сопротивляться этому. У обоих есть секреты. Иногда раскрытие секретов исцеляет, А иногда губит.

Ким Холден , КНИГОЗАВИСИМЫЕ Группа , Холден Ким

Современные любовные романы / Проза / Современная русская и зарубежная проза / Современная проза / Романы
Дети мои
Дети мои

"Дети мои" – новый роман Гузель Яхиной, самой яркой дебютантки в истории российской литературы новейшего времени, лауреата премий "Большая книга" и "Ясная Поляна" за бестселлер "Зулейха открывает глаза".Поволжье, 1920–1930-е годы. Якоб Бах – российский немец, учитель в колонии Гнаденталь. Он давно отвернулся от мира, растит единственную дочь Анче на уединенном хуторе и пишет волшебные сказки, которые чудесным и трагическим образом воплощаются в реальность."В первом романе, стремительно прославившемся и через год после дебюта жившем уже в тридцати переводах и на верху мировых литературных премий, Гузель Яхина швырнула нас в Сибирь и при этом показала татарщину в себе, и в России, и, можно сказать, во всех нас. А теперь она погружает читателя в холодную волжскую воду, в волглый мох и торф, в зыбь и слизь, в Этель−Булгу−Су, и ее «мысль народная», как Волга, глубока, и она прощупывает неметчину в себе, и в России, и, можно сказать, во всех нас. В сюжете вообще-то на первом плане любовь, смерть, и история, и политика, и война, и творчество…" Елена Костюкович

Гузель Шамилевна Яхина

Проза / Современная русская и зарубежная проза / Проза прочее