– Бл4, ну это вообще ни в какие ворота. Была бы ты мужиком, всёк бы, – Саня вышел из себя, – Да ты с дуба рухнула, что ли, Малая!? Мы с Добрым из одной тарелки ели. С детства, бл4! Мы через такое дерьмо прорывались с ним, тебе даже и не снилось! А сын Вороны, Сашка, мне крестником был, ему всего полтора года было! – он поднес сжатый кулак, развернутый боком, ко лбу. Таким тёмным я его видела впервые.
– Мне по голове досталось, Сань, – я накрыла его руку ладонью, – Я должна была спросить.
Он сидел и не двигался. Впервые за всё время нашего общения я увидела его эмоции, горечь, боль, сожаление, осознание собственного бессилия. Всё это разом накрыло его, и он не пытался с ними справиться.
– Часто думаю, мог ли я что-то изменить. Как-то предотвратить наш Апокалипсис, который случился. Спасти Димона, спасти парней, Лёльку с Саньком, Андрюху. Одно событие, бл4дь, и вся жизнь в фарш.
– Знаешь, когда в реанимации умирала, мне снился Добрый, субботнее утро и наша дочка. Как он ей косички заплетает, «потягушки» делает. Сашка, так не хотелось просыпаться! Так хотелось остаться там, кормить его омлетом, читать Катюшке сказки. Прижаться к нему и никогда не отпускать.
– Семью тебе надо, Малая, ты так с ума сойдешь.
– Я не заслужила семью. Я – предатель. А семья предательства не потерпит.
Он развернулся ко мне и начал на меня орать:
– Может, хватит уже себя наказывать? В чём ты виновата? В том, что он умер, а ты нет? Прекрати сводить всю свою жизнь к единственному событию. Хватит раз за разом причинять себе боль. Просто живи! За вас двоих.
– Сань, нельзя было отпускать его. Нельзя! Надо было прилипнуть к нему как жвачка, устроить истерику, с битьем посуды и швырянием стульев. Надо было сопротивляться разлуке всеми силами. На крайний случай, надо было бросить всё и сбежать с ним, к чёрту школу и семью. И плевать на последствия. А я просто отпустила его. Я так привыкла быть хорошей девочкой, что просто не смогла сделать так, как было бы правильно для нас.
– Правильно для тебя было остаться дома, окончить школу, сдать экзамены на «отлично», поступить в университет. Вот это было правильно! Он очень гордился тобой.
– Главное здесь – прошедшее время.
– Прошедшее, настоящее – какая разница.
– Он мёртв.
– Вы бы оба были мертвы. Это была поездка в один конец.
– Тогда мы были бы вместе. И сейчас я бы не захлёбывалась от отчаяния и от чувства вины.
Я замолчала. А потом отвернулась, подошла к окну, и продолжила:
– Ты знаешь, каково это хоронить человека каждый день…. Десять лет. Десять грёбанных лет! Ни психологи, ни психотерапевты не помогают. Ничего не помогает. Я так больше не могу. Я хочу, чтобы это закончилось, – я достала сигарету и продолжила, – Я не живу уже очень давно. Ты же знаешь, я никогда не сдаюсь. Поначалу я подбадривала себя, пыталась взять себя в руки, говорила: «Давай, давай, Рина! Ты сможешь!». Но нихрена. Тело не может обмануть мозг – меня осталась только половина. Вторая половина пустая. Я не знаю, как объяснить, чтоб ты понял. Это когда мозг говорит тебе: «Давай, у тебя получится, ты это сделаешь!». А тело говорит: «Чувак, очнись, ты никогда больше не будешь профессионально играть в баскетбол – у тебя всего одна рука, ты инвалид». Вот так и я, мозг кричит: «Давай, дура, соберись!», а тело стонет – «Дай силы открыть глаза утром, я же дышать без него не могу». Вот такая засада.
– А пойдем накидаемся, Малая. Тебе же уже восемнадцать есть, да? Вот сейчас пойдём и надерёмся вдвоём. И не будем ныть. Будем петь и ржать как кони. Чтобы они там наверху порадовались за нас.
– Добрая я.
Он сгреб меня в охапку и затряс. Я встала и отправилась надевать самое короткое и крутое платье.
Мы пришли в караоке бар уже навеселе. Мы начали ещё в такси, которое отвезло нас на Орлиную сопку, где мы пили вискарь, мешая его с колой, из больших бумажных стаканов.
Я никогда не пела в караоке. После моего тура на замене в «Arsenicum» я вообще никогда не пела на публике. Но Злого это не смущало. У него отсутствовало само понятие «смущаться», ему было фиолетово, кто и как на него смотрел. Ему было плевать, он делал то, что считал нужным.