В конце концов он остановился перед входом в магазин Клауса и в очередной раз огляделся по сторонам. Нажав кнопку, услышал за дверью громкий переливчатый звон. Прошла минута, потом другая. Лэнг позвонил еще раз — снова безрезультатно. Он отступил на пару шагов и посмотрел на окна второго этажа. Европейские торговцы часто живут в тех же домах, где держат свои магазины, — над ними. Возможно, старик еще не спустился вниз и не слышит звонка.
Без надежды на успех, скорее от понятного расстройства, Лэнг толкнул дверь набалдашником трости. К его удивлению, она приоткрылась на пару дюймов.
Клаус отнюдь не производил впечатления безалаберного человека, способного бросить дверь открытой. Лэнг переложил трость в левую руку и осторожно отрыл ею дверь полностью. Правой рукой он в это время сжимал рукоятку пистолета, который лежал в висевшей за спиной кобуре.
В помещении не было света, кроме того, что с трудом пробивался сквозь пыль, покрывавшую не мытое много лет стекло витрины, и позволял разглядеть лишь силуэты предметов — стол, прилавок, тянувшийся вдоль одной из стен, и, пожалуй, больше ничего. Лэнг пошарил левой рукой по стене и нащупал выключатель. Единственная лампочка, висевшая под потолком, не прибавила света, лишь разогнала тени по углам, где они и затаились в зловещей неподвижности. Предчувствуя недоброе, Лэнг вынул «браунинг» из кобуры и растерянно ухмыльнулся своему отражению в стеклянных дверцах десятка, если не больше, старомодных книжных шкафов, забитых книгами в кожаных переплетах. В комнате ощущался устойчивый запах давно не проветривавшегося помещения. К нему примешивался какой-то другой запах; он казался знакомым, но пока что не ассоциировался в памяти Лэнга ни с чем определенным.
Рейлли подошел к лестнице и всмотрелся в темноту, начинавшуюся с пятой ступени. В доме должен был иметься лифт — ведь калека должен был как-то подниматься наверх. Однако ничего похожего на лифт не имелось. Зато, приглядевшись повнимательнее, Лэнг разглядел на покрывавшей ступени пыли чуть заметные следы подошв.
Но каким образом?..
Лэнг подошел к наружной двери и выглянул. Рядом оказалась массивная дубовая дверь, обрамленная табличками с фамилиями жильцов с кнопками возле каждой из них. Ну конечно! Магазин имел вход с улицы, а в квартиру можно было попасть из соседнего подъезда при помощи лифта, которым пользовались все обитатели дома. Если Клаус действительно жил над магазином, он вполне мог подниматься в свою квартиру и спускаться оттуда на лифте, а в магазин попадать с улицы.
Ладно, пусть так. Но каким образом инвалид, передвигающийся в кресле-каталке, мог оставить следы обуви на лестнице?
Лэнг вернулся к лестнице, посетовав мысленно, что не запасся фонарем. Он осторожно поставил ногу на первую ступеньку, оперся на трость и перенес вторую ногу на следующую.
Рейлли поднимался медленно, а когда освещенная часть лестницы кончилась, пришлось двигаться еще медленнее, ощупывая темноту впереди рукой с пистолетом и опираясь на трость, чтобы втолкнуть себя на очередную ступеньку. Каждый шаг отдавался болью от бедер до лодыжек.
Ему не единожды хотелось подать голос, предупредить антиквара о своем прибытии. Как-никак, Клаус со всей определенностью дал понять, что хочет заполучить эти деньги. Но что-то — возможно, въевшаяся во все его существо подготовка, полученная в Управлении, а возможно, шестое чувство — удерживало его. Не стоило оповещать никого из находившихся в доме о том, что он здесь. А также запираться в тесной кабинке лифта.
В конце концов он добрался до маленькой лестничной площадки. Сквозь узкие щели с трех сторон двери пробивался тусклый свет. Лэнг приложил ухо к двери и прислушался. Тишина, лишь приглушенный звук проехавшего по улице автомобиля.
Лэнг осторожно приоткрыл дверь. Запах, который он уловил внизу, сделался сильнее.
Через полуоткрытую дверь Лэнг разглядел короткую прихожую с каменным полом, частично покрытым ковровой дорожкой в восточном стиле, остановился, дослал патрон в патронник пистолета, снял его с предохранителя и так же осторожно шагнул туда.
— Мистер Клаус! — позвал он вполголоса. — Мистер Клаус,
И снова ответа не последовало; лишь тишина, казалось, сгущалась все сильнее.