Он зашивал разрез на ее груди; когда он продевал через кожу длинную кривую иглу, рукав халата задевал ее левый сосок. Тот инопланетно-шпионский монстр, что находился в ее теле, покинул его через эту дыру, оставив ставшую ненужной пустую оболочку. Денис положил цветы на край стола и вышел. Рачков удивленно посмотрел на цветы, потом перевел недоуменный взгляд в спину следователя Петровского.
Весь оставшийся день и ночь он провел дома, даже из комнаты не выходил. Смотрел в окно, смотрел в стену, поставил перед собой бутылку «Дона-батюшки» и смотрел на нее. Потом убрал водку в стол. На несколько минут в поле зрения появилось белое как мел лицо матери. Она только охнула и трижды перекрестилась – это как-то не очень вязалось с Кастанедой и пришельцами. Но у Дениса не получилось додумать эту мысль до конца. Есть не хотелось, спать не хотелось. Ничего не хотелось. Все процессы в организме замерли, как у медведя во время спячки. И даже мозг работал только в режиме просмотра. Одни картинки.
Они с Верой встречаются в «Монархе», она вертит в руках часики за сто тысяч долларов. Потом они в «Зефире». Драка. А вот она стоит в проеме кухонной двери, одетая во что-то донельзя прозрачное. Красивое кино, ничего не скажешь… И тут появляются большие титры, как в старых довоенных фильмах:
Незнакомая квартира, приглушенный свет, Вера сидит, выпрямив спину, за журнальным столиком, на ее лице незнакомое Денису строгое и хищное выражение. Какой-то мужчина в черном плаще меряет шагами комнату, с его уст срываются тяжелые и веские слова:
Когда пришел рассвет, Денис набрал в ванну горячей воды и около часу отмокал там, пока не собрал и не склеил себя по маленьким кусочкам. Потом сварил крепчайший кофе. Большую чашку, из которой обычно пьют бульон. Белов предупреждал, что железо надо ковать пока горячо. И Белов прав.
На запах кофе из спальни вышла мать в новом халате. По ее лицу было видно, что эту ночь она тоже не спала.
– Так что у тебя там случилось? – спросила она, машинально погладив дверцу огромного голубого холодильника. С морозильной камерой и окошком выдачи льда. О таком она мечтала всю жизнь.
– Ничего, – ответил Денис, выглядывая в окно.
– По-моему, у тебя все время что-то случается… То выигрыш, то проигрыш, то покушение, то новая девушка… А ответ всегда один – ничего!
Она свалила все в одну кучу.
– Потому что я жалею твою психику.
К подъезду подъехала «Лада»-«десятка». Рабочий день начался. Железо надо ковать.
…В обед он, оставив Виктора и Романа на «Приборе», заехал в прокуратуру – забрать записи, оставленные там позавчера. В коридоре столкнулся с каким-то верзилой, голову которого украшали глубокие залысины. Степан Ваныч, похоже, отлучился в уборную.
– Вы к кому?
– Меня вызывал Александр Петрович Курбатов. Вот повестка, – мужчина достал бумажник, откуда выпал сложенный вчетверо листок.
– Последний кабинет направо, – показал ему направление Денис.
– Да я только что у него был, спасибо… – улыбнулся мужчина.
Он поднял повестку, сунул обратно в бумажник и некоторое время потоптался на месте, будто хотел сказать что-то еще. Денис не стал задерживаться и отправился к себе в кабинет. Он нашел бумаги сразу и, сунув их в папку, сел за стол, включил чайник и закурил. Надо было спешить, чтобы не убежал заведующий химлабораторией, с которым он договорился о встрече, но Денис настолько вымотался за это утро, что не мог заставить себя подняться. Вот сейчас, говорил он себе, докурю… еще две затяжки… и пойду.
Когда он потушил окурок и встал, в дверях обнаружился Курбатов.
– Здоров, герой-любовник, – сказал он.
– До свиданья, – вежливо ответил Денис. – Я спешу.
– Погоди. У меня только что свидетель был по Вере Седых. Ее сосед. Высоченный такой – ты видел его. И он тебя видел.
– И что? – Денис посмотрел на часы.