- Ты ведь теперь тоже человек.
- Не вполне. Сердцу Крона трудно отнять все у тех, кто словно разорван надвое. Чья сила распределена, как у Йехара, - пояснил он, будто почувствовав мой недоуменный взгляд. – Его клинок пылает не просто так. Вы ведь заметили, что он не может жить без него?
Еще бы нам было не заметить, когда нашего странника почти хватил сердечный приступ. Дней пять назад, когда нас решил поубивать Нефос, у хижины Герема.
Пять дней? Такое ощущение, что все было то ли в прошлом квартале, то ли в прошлом году.
- Душа и магические силы вашего друга разорваны между ним и его Глэрионом, - Тано говорил шепотом, очень печально, - это его давнее проклятие: он никогда не может расстаться с клинком. Я заметил сразу же, как познакомился с вами. Наше сходство…
Но с кем или с чем он разделил свою силу – Тано не сказал, а мне показалось неудобным спрашивать.
- Мы думаем, что ко всему этому причастна Атея. Кажется, она может менять обличия…
- Она не только меняет облики, - спокойно заметил бог смерти, - от рождения ей был дан дар более страшный: она читает в сердцах смертных и богов и угадывает их сокровенные помыслы. Затуманивает глаза даже вещим…
Кажется, я поняла, как ей удалось заполучить в свою коллекцию Зевея. Достаточно было создать смазливое личико да пальцем поманить. Может, про оракула он потом выдумал, чтобы спастись от праведного гнева супруги.
- А ты?
- А я как все, - печально откликнулся Тано, - не устоял перед ней, и дар предвидения оказался бесполезен.
Горькие складки легли у рта «готичного юноши», и он разом показался мне древним стариком. Тано заговорил тихо, болезненным, прерывающимся голосом, и, пока он говорил, его глаза не отрывались от текущей внизу реки.
- Время, должно быть, бесконечно. И я был рожден на заре времен, вместе с первым существом, что получило смертную жизнь… И я не считал тысячелетий, которые хожу по земле. Это было моей сущностью – каждый день, год от года, век от века… зная, что будешь таким всегда.
Он замолчал, и я не выдержала, задала тот вопрос, который обязана была задать.
- Как это?
И он ответил одним словом:
- Больно…
И потом мы сидели рядом и смотрели на воду еще долго, и я точно знала, что никогда не решусь нарушить это молчание. Но Тано в конце концов заговорил, только голос его теперь стал безжизненным и холодным, как те, которых когда-то касался его меч:
- И долгие годы я мечтал, чтобы кто-нибудь, чтобы появился хоть кто-нибудь – и мне не пришлось бы идти по моей стезе в одиночестве. Кто-нибудь, кто понял бы меня… и пошел бы рядом, но меня сторонились даже бессмертные, которым не грозил мой клинок. Я не удивлялся этому, я понимал, я такой…Обреченный разлучать любящих, кто сможет вынести со мной мой жребий? Но разве я мог запретить себе мечтать? И тут появилась она. Лесная нимфа, что не расставалась со своею свирелью, – она не испугалась, увидев меня, она пошла мне навстречу. Говорила, что ощущает душой горечь моих бесконечных скитаний. Говорила, что готова разделить со мною холод Эйда, если нужно.
Он еще помолчал, потом добавил без тени злости, а только с обычной лирической грустью:
- Она говорила так, что мне до сих пор трудно поверить в то, что она сделала это… - а потом уже почти весело: - Я не жалуюсь. Я даже доволен, но иногда я вспоминаю, что может случиться, если она и далее будет…
Мне очень хотелось уйти и не слышать следующей фразы, которую я предугадала не хуже здешних вещих богов, но Тано не дал мне даже подняться:
- Иногда я думаю: лучше бы она меня убила. Я поверил ей…
Я положила ему руку на плечо, понадеявшись при этом, что он не относится, наподобие Веслава, с отвращением к простому жесту утешения или к слову благодарности. Он не отстранился, и, хотя глаза остались печальными, складка у губ разгладились, передо мной опять был юноша.
- Вы не только отважны, - сказал он тихо и без намека пафоса в голосе. - Сострадать тому, кто отнял столько человеческих жизней, исторг столько душ, а ведь мне приходилось пить жертвенную кровь и у могил младенцев…
- Но ведь это не ты решал, умирать им или нет. Это эти ваши… как их… мойры.
- Быть орудием и не иметь возможности что-либо изменить – хуже стократ, - бог смерти грустно пожал плечами. – Счастливы те, кто может бороться против своей сущности – ты можешь передать это остальным, кто знает, о чем я, – тот поймет. Наверное, ты хочешь спросить у меня, куда теперь лежит ваш путь? Должно быть, к вратам моего дома.
- И ты нас проводишь? – я поднялась на ноги, понимая, что разговор закончен, и только слегка удивляясь такому гостеприимству Танатоса. Дальше удивление пошло по возрастающей – когда Тано покачал головой.
- Пока нет. Не знаю, смогу ли я выступить против нее…
И это мне показалось непонятным, но переспрашивать я не стала. Кажется, этот мир нарвался на крупный парадокс: бог смерти здесь мало того что лирик, но обладает еще на диво нерешительным характером.
Я сделала пару шагов в направлении нашего лагеря, но Тано не шелохнулся. Он обладал какой-то магической способностью провоцировать меня на вопросы.