Мег не была красавицей, ей не доводилось блистать в свете, поэтому она не испытывала подобных огорчений, пока ее малышам не исполнился год. В том маленьком мирке, которому она принадлежала, ее так же любили и восхищались ею так же, как прежде.
Она была воплощением женственности, поэтому и материнский инстинкт оказался у нее очень сильным, так что детьми она была поглощена всецело, до самозабвения. Поручив все заботы о муже наемной кухарке, Мег не выходила из детской, лелея и пестуя своих крошек. Успевший привыкнуть к ее заботам, Джон явно страдал теперь от недостатка внимания, но во имя любимых чад готов был до поры до времени терпеть лишения, с присущей большинству мужчин наивностью полагая, что скоро все войдет в свою колею.
Однако шел месяц за месяцем, а семейная гармония никак не восстанавливалась. У Мег был что называется замученный вид, дети полностью занимали ее время, даже заботиться о хозяйстве было совершенно некогда, а Китти, кухарка, прибывшая из Ирландии, только и знала, что повторять: «Принимайте все полегче, хозяюшка», тем самым оправдывая собственную леность.
По утрам, когда Джон выходил из дому, он изо всех сил старался запомнить множество поручений мамаши-затворницы, а вечером, когда ему так хотелось обнять жену и малышей, он слышал уже с порога: «Прошу тебя, тише! Они весь день капризничали, только сию минуту уснули». Стоило ему предложить ей как-нибудь развлечься, хотя бы в стенах дома, он слышал в ответ, что этого ни в коем случае делать нельзя – дети могут перепугаться. Если же он пытался вытащить Мег из дома на лекцию или на концерт, то обычно раздавалось однозначно-укоризненное: «Я не из тех, кто бросает детей ради собственного удовольствия!»
Спалось бедному отцу семейства обычно плохо: то его будил детский плач, то видение призрачной фигуры, блуждающей взад и вперед по комнатам. На обед он зачастую получал на одно блюдо меньше, потому что жена, заслышав наверху плач, удалялась и уже не показывалась до следующего утра. Неудивительно, что, читая по вечерам газету, он в списке торговых судов находил имя «Дейзи», а среди фамилий биржевых магнатов глаза отыскивали знакомое – «Демиджон».
Словом, дети отняли у него Мег. Постепенно весь дом превратился в одну большую детскую, а он чувствовал себя варваром-поработителем, незаконно нарушившим границы Священной Детской империи. Полгода он кротко терпел, но поскольку никаких перемен не намечалось, он поступил так, как поступают все мужья, которыми пренебрегли их жены, – постарался найти утешение среди друзей.
К тому времени его приятель Скотт успел тоже жениться и завести свое хозяйство. Но детей в молодом семействе пока не было, так что у прелестной миссис Скотт была только одна забота – быть приятной и радовать мужа. И вот, сидя в пустой гостиной и слушая долетающие сверху нескончаемые колыбельные, Джон в какой-то момент не выдержал и зачастил к Скоттам.
У друзей его ждали приятная обстановка, шахматная доска с расставленными фигурами, хорошо настроенное пианино и вкусный ужин. И все эти радости предлагались с необычайной любезностью.
Лучше, конечно, иметь свой такой же уютный домашний очаг, но когда его нет, приходится обходиться соседским.
Поначалу его частые отлучки очень устраивали Мег. Ее совесть была спокойна: Джону есть где провести время. По крайней мере, он не засыпал над газетой в гостиной и не будил детей, расхаживая по дому. Но когда у малышей наконец прорезались первые зубки и они стали мирно засыпать, оставляя маму на целый вечер в покое, Мег, сидя с рукоделием у камина, начала думать, что хорошо бы и Джону сидеть напротив и развлекать ее беседой, подпаливая на каминной решетке войлок своих шлепанцев.
Нет, она была слишком горда, чтобы попросить его остаться дома, но в душе у нее зрела обида. При этом она и не подумала вспомнить, сколько вечеров подряд он понапрасну ждал, когда она спустится к нему из детской. Еще не оправившаяся от бессонных ночей, Мег пребывала в том тревожном состоянии духа, которое знакомо большинству добросовестных молодых матерей. Измотанные заботами женщины многое видят в превратном свете. К этому еще следует добавить неподвижный образ жизни, отсутствие свежего воздуха и приверженность американок к крепкому чаю. Понятно, что в подобной ситуации женщина чувствует себя так, словно состоит из одних только нервов.
– Да, – сказала она, глядя в зеркало, – я старею и теряю красоту. Разумеется, ему приятнее смотреть на хорошенькую и беззаботную соседку. Ну и пусть. По крайней мере, дети меня любят, даром что я худая, бледная и непричесанная. Я все же верю, что и Джон со временем оценит мою жертву. А вы что думаете, мои солнышки?