Она была слаба, но она была жива. Выглядела она ужасно. Слошной синяк. Рыжие волосы свалялись, лицо было черным от грязи. На лбу запеклась кровь. Она была голодна, ее мучила жажда, а голос так охрип, что она не могла говорить. Лиз напоминала человека, подорвавшегося на мине. Но она была жива. И первыми ее словами, когда носилки спустили с разбитого корабля, были: – Где Джим?
– С ним все в порядке.
Но этого ей было недостаточно. Она настояла, чтобы ее сразу же отнесли ко мне. Ее носилки поставили рядом с моими, и, пока доктор Шрайбер пыталась отмыть ее лицо и обработать раны, она повернула голову и протянула мне руку. Кончики наших пальцев лишь слегка соприкоснулись, но тут я изо всех сил потянулся и схватил ее руку. Лиз сжала мою в ответ так сильно, как только могла. Я почувствовал, что она вся дрожит, но это не имело никакого значения. Она жива. Мы просто держались за руки, потрясенные и изумленные, тонули в глазах друг друга, и смеялись, и плакали, и пытались говорить – все сразу в немыслимом порыве радости, облегчения и печали.
– Я так испугался, – задыхаясь, сказал я. – Я боялся, что никогда больше не увижу тебя. Испугался, что у меня больше не будет возможности сказать тебе, как сильно… я люблю тебя.
– Мне сказали… – Ей было трудно говорить. – Мне сказали, что это ты спас меня.
– На самом деле это Дуайн, – ответил я. – И Рэнди Данненфелзер. И даже доктор Шрайбер. Дорогая, тебе нельзя говорить. Мы оба живы и сейчас улетим отсюда, а все остальное не важно. Мы летим домой!
Она согласно кивнула и просто лежала, отдыхая, глядя на меня, и устало, но счастливо улыбалась.
– Я люблю тебя, – прошептала она и была при этом так прекрасна, что мне стало больно.
Доктор Шрайбер плотно завернула Лиз в серебристое медицинское одеяло.
– Мы эвакуируемся отсюда. Держитесь, о'кей? Вы будете в полном порядке.
Но когда за ней пришли, Лиз отказалась лететь.
– Нет, нет, – неистово запротестовала она. – Я должна остаться с Джимом. – Она не допускала и мысли, что мы снова расстанемся. – Черт возьми, я все-таки генерал! – прохрипела она. – И это, мать вашу, приказ! – Она не успокоилась, пока доктор Шрайбер клятвенно не заверила, что нас обоих отправят одним рейсом.
Отдаленные звуки сражения постепенно приближались. Ревущие вертушки над нашими головами шли сплошным потоком, а за деревьями стоял неумолкаемый грохот фугасных и зажигательных бомб.
– Хорошо, хорошо! – сказала доктор Шрайбер. – . Только давайте убираться отсюда.
И на этот раз я с ней согласился. Все здесь становилось чуть более пурпурным, чем хотелось бы.
Наши носилки подняли и бегом понесли на расчищенную площадку. Навстречу с шепотом опускался военно-морской десантный корабль «Дрэгонфлай», поднимая смерч пыли и мелких камешков. Из вертушки доносилась музыка. Бах! «Маленькая фуга соль-минор» на синтезаторах! Сначала ее, а потом мои носилки грубо запихнули внутрь. Переглянувшись, мы улыбнулись. Следом в машину забрались те, кто тащил наши носилки. За ними влезли огнеметчики и санитар. Санитар наклонился и два раза хлопнул пилота по плечу: – Все чисто. Поехали.
Пилот взмахнул рукой с оттопыренным большим пальцем. Взвыли моторы. Музыка стала еще громче. Вертушка рванулась в небо. Мы улетали.
ИНТЕРВЬЮ С ДЭВИДОМ ГЕРРОЛДОМ
Потому что чертовски много времени ушло на их написание. Это оказалось трудной работой. Если бы я заранее знал, с каким трудом пойдет эта серия, я бы наверняка дважды подумал, прежде чем решился бы вложить в нее годы своей жизни.
С другой стороны, работа над таким большим полотном – очень волнующий вызов для писателя. Мне всегда хотелось прочитать научно-фантастический роман эпического масштаба, но его никто не писал.
Вы ясно представляете себе, чем закончится эпопея? Вы ведете к какой-то конкретной развязке?
Абсолютно конкретной. Но, возможно, пройдет еще какое-то время, прежде чем я доберусь до нее. От начала и до конца этой истории произойдет очень многое. Я все время обнаруживаю новые веши, с которыми мне хочется побыть. Хорошие новости состоят в том, что конец уже есть. Я совершенно отчетливо представляю себе, куда приведет эта история. А плохие новости заключаются в том, что нам придется проделать чертовски длинный путь, прежде чем мы туда попадем.
Кто-то однажды спросил меня, зачем я создаю для моего героя такую большую проблему, почему все время ставлю его в такие сложные обстоятельства? Разве это справедливо по отношению к нему? И этот человек прав. Это несправедливо – но такова жизнь. Справедливость – понятие, придуманное людьми. Природа не верит в справедливость.