В одной части, где у других людей спальня, стояли штабелями аниматины, наспех прикрытые большим куском холста. Что странно, так как Волька зазывал нас смотреть именно на его творчество. Впрочем, другие аниматины развешаны или стояли, прислонёнными к стенам. Одни обращены к нам лицевой частью, другие отвёрнуты. Задние панели сняты, можно было видеть анимационный механизм.
В центре квартиры — станок для анимастеринга. Подсветка прозрачной поверхности была включена, по ней разбросаны шестерёнки, обрывки плёнки и куски фигур. Напротив станка раскинулся большой, когда-то белый кожаный диван. На всех столах, стульях и креслах, лежали, висели или готовились упасть листы бумаги с эскизами аниматин.
Волька смахнул со столика стопку эскизов и передвинул его к дивану. Там тоже очистил место и посадил Алтынай:
— Айн момент, Девочка-Картинка, сейчас организую закуски. Чай или кофе?
— Ничего, спасибо.
Я хотел сесть рядом с Алтынай, но Волька крикнул с кухни:
— Эй, друг детства, ё-маё, помоги.
Пришлось перетаскивать из огромного холодильника коробки с пиццей и пирожными. Холодильник у анимастера был полон каких-то заморских яств. Сам Волька открыл шкаф и стал перебирать бутылки. Там был огромный выбор всего. От дешёвого портвейна, которым он поил меня в музее, до явно дорогих виски и рома.
Волька преподнёс одну бутылку Алтынай:
— Не желает ли Картинная Девочка бокал аргентинского красного? Сорт Мальбек, урожай 1866 года, когда наши родители были молоды, а самоучка Шай-Тай закончил мастерить халтурку под названием «Подростки в Абрикосовом Саду».
Я ожидал, что Алтынай снова скривится, но она легко уступила:
— Вино люблю. А это, судя по году, коллекционное.
Волька снял джинсовую куртку, закатал рукава рубашки и вонзил в коллекционное штопор:
— У меня ящик такого, девать некуда, а пить особо не с кем, ё-маё.
Под курткой не заметно было, что у Вольки фигура атлета. В детстве, в шутливых стычках, я забарывал его одной левой. Сейчас, пожалуй, не сунулся бы с ним в борьбу. Я не мог не отметить, как Алтынай скользнула взглядом, по его накаченным мышцам.
Волька поставил перед Алтынай бокал с вином. Налил мне и себе портвейн в стаканы. Подошёл к шкафу и раскрыл створки — внутри оказались большие колонки стереосистемы. Вставил диск и комнату обволокло звучание ненавистного мне джаза.
— Выпендрёжник, — не вытерпел я. — Джаз это для старпёров, не делай вид, что любишь.
Волька деланно удивился:
— Но мне нравится.
— И мне, — тихо добавила Алтынай.
Хотел обвинить её в лицемерии, уж я-то знал, какую ар-эн-би-шную ерунду она на самом деле слушала. Ладно, пускай корчат из себя утончённых интеллектуалов, я же останусь самим собой.
7
— А родаки где? — спросил я, когда Волька обновил портвейн в стаканах.
— Остались Киеве, куда мы переехали, чтоб я поступил в Академию Искусств на анимастеринг.
— Ты живёшь один? — удивилась Алтынай. — Сколько тебе лет?
Волька показал на меня стаканом:
— Мы ровесники.
— Как же ты обошёл закон? — осведомился я.
— Ё-маё, закон-шмакон. Плати и делай что хочешь.
Я помотал головой:
— Не верю, чтоб коммунальщики прописали девятнадцатилетнего на хате без родаков.
— Да ну тебя, Лех, ё-маё. Скучно рассказывать. Есть люди, которые предоставляют документы, типа, это они живут в квартире. А на деле живу я. Квартплату отдаю им, и всё чики-пуки. Участковый мент тоже в доле.
— То есть ты богач? — прямо спросил я.
— Не богач, но зарабатываю. Да и тратить особо не на что. И не на кого.
Алтынай с готовностью восхищаться посмотрела на холсты:
— Продаёшь аниматины?
Волька замялся:
— И да, и нет. Я в рекламе работаю. Мои, так сказать, творческие аниматины ещё не достигли популярности, поэтому разрабатываю рекламатины.
С бокалами в руках, как на богемной выставке, мы рассматривали работы, которые Волька вытаскивал по одной:
— Анархо-анимализм, абстрактная статика, непроектная механика, физикализм, и остальные нефигуративные направления анимастеринга, вплоть до сюрреалистического морфинга — это то, чем я сейчас живу.
Аниматины иллюстрировали эти термины сочетаниями бесформенных пятен, дёрганных анимаций и нервно мультиплицирующихся слоёв краски. Из некоторых объектов вырастали щупальца, трансформирующиеся в параллелепипеды, разбивающиеся на треугольники или символические иероглифы.
— Экспериментирую со смещением световых спектров и немеханическими способами анимации объектов, — пояснил он. — Работаю с новыми текстурами и материалами. В отличие от пыльных реалистов, вроде твоего Шай-Тая, Лех, мы, нефигуративисты, работаем на стыке науки и искусства.
Благодаря Вольке я ещё в детстве научился если не понимать смысла абстрактных аниматин, то хотя бы отличать некоторые стили.
Я думал, что Алтынай будет удивлена Волькиными аниматинами. Думал, она ждала пейзажей, с качающимися от ветра деревьями или живыми блёстками на водной глади. Но она с пониманием кивала и отмечала особо удачные, по её мнению, композиционные решения или оригинальные находки в анимации и морфинге объектов.
Волька впервые убрал свой насмешливый тон:
— А вы, девушка, разбираетесь в искусстве.