Читаем Шестьдесят рассказов полностью

Сперва я буквально из кожи вон лез, стараясь вести себя нормально. То же самое делал и Шотуэлл. Мы вели себя до ужаса нормально. Самые строгие нормы вежливости, предупредительности и личного поведения соблюдались скрупулезнейшим образом. Но зачем стало окончательно ясно, что произошла некая ошибка и на скорую смену рассчитывать не приходится. Кто-то что-то перепутал, перепутал, а мы торчим здесь сто тридцать три дня. Когда ошибка стала очевидной и мы перестали надеяться на смену, нормы были смягчены. Определения нормального и ненормального были пересмотрены в соответствии с соглашением от первого января, или просто «Соглашением», как мы его называем. Сменился и порядок несения службы, мы не придерживались больше строгого графика сна и питания, а ели, когда хотели есть, и ложились спать, когда клонило в сон. Соображения старшинства по званию были временно забыты - серьезная уступка со стороны Шотуэлла, ведь он у нас капитан, а я только старший лейтенант. Теперь только один из нас в обязательном порядке следит за пультом, а не двое, как раньше, теперь мы следим за пультом вдвоем только тогда, когда оба бодрствуем. В остальное время за пультом следит кто-нибудь один, и, если птичка вылетит, он разбудит второго, тогда мы одновременно вставим свои ключи в замки и повернем, и птичка вылетит. Такая система неизбежно приводит к запаздыванию секунд в двенадцать, но мне это безразлично, потому что я нездоров, и Шотуэллу тоже безразлично, потому что он не в себе. Когда соглашение было подписано, Шотуэлл достал из своего чемоданчика камешки и резиновый шарик, а я начал писать описание форм, встречающихся в природе, таких, как раковина, лист, камень или животное. На стенах.

Шотуэлл играет в камешки, а я пишу на стенах описания природных форм.

Шотуэлл записан на курсы по деловому администрированию Института вооруженных сил, по окончании которых выдается магистерский диплом Висконсинского университета (хотя мы совсем не в Висконсине, а не то в Юте, не то в Монтане, не то в Айдахо). Когда мы спускались, это происходило то ли в Юте, то ли в Монтане, то ли в Айдахо, точно я не помню. Кто-то что-то перепутал, а мы торчим здесь сто тридцать три дня. Светло- зеленые железобетонные стены сочатся влагой нашего дыхания, кондиционер то включается, то выключается по своему собственному разумению, а Шотуэлл читает «Введение в маркетинг» Ласситера и Манка и делает выписки синей шариковой ручкой. Шотуэлл не в себе, но я об этом не знаю, он выглядит вполне спокойно, читает себе «Введение в маркетинг» и пишет синей шариковой ручкой образцово-показательный конспект, не забывая контролировать одной третью своего внимания «Смит и Вессон», лежащий в моем чемоданчике. Я нездоров.

Кто-то что-то перепутал, а мы торчим здесь сто тридцать три дня. Хотя теперь мы уже не совсем уверены, чт‹5 там путаница, а что план. Возможно, по плану мы должны остаться здесь навсегда, а если не навсегда, то по крайней мере на год, на триста шестьдесят пять дней. А если не на год, то на некое количество дней, известное им, но неизвестное нам, например на двести дней. А может быть, они наблюдают каким-нибудь образом за нашим поведением, какие-нибудь там датчики может быть, количество дней определяется нашим поведением. Может быть, они довольны нами, нашим поведением, не всеми его деталями, но суммарно. Возможно, все идет очень удачно, возможно, все это эксперимент, и эксперимент проходит очень удачно. Но я подозреваю, что единственным способом заманить солнцелюбивые существа в эти светло-зеленые, покрытые испариной железобетонные казематы было вранье. Сказать, что система будет двенадцать часов дежурства, двенадцать часов отдыха, а затем запереть нас внизу на некое количество дней, известное им, но неизвестное нам. Мы питаемся хорошо, хотя замороженные энчилады оказываются после размораживания совсем мокрыми, а шоколадный кекс - кислым и невкусным. Спим мы плохо и беспокойно. Я слышу, как Шогуэлл кричит во сне - с кем-то спорит, от чего-то отказывается, иногда ругается, иногда плачет, и все это во сне. Когда Шотуэлл спит, я пытаюсь вскрыть замок его чемоданчика, чтобы добраться до камешков. Пока что мне это не удавалось. Но и Шотуэллу не удается вскрыть замок моего чемоданчика и вытащить «Смит и Вессон». Я вижу царапины, появляющиеся на блестящей поверхности. Я хохотал, в уборной, среди влажных светло-зеленых стен, под непрестанный шепот кондиционера, в уборной.

Перейти на страницу:

Похожие книги

Божий дар
Божий дар

Впервые в творческом дуэте объединились самая знаковая писательница современности Татьяна Устинова и самый известный адвокат Павел Астахов. Роман, вышедший из-под их пера, поражает достоверностью деталей и пронзительностью образа главной героини — судьи Лены Кузнецовой. Каждая книга будет посвящена остросоциальной теме. Первый роман цикла «Я — судья» — о самом животрепещущем и наболевшем: о незащищенности и хрупкости жизни и судьбы ребенка. Судья Кузнецова ведет параллельно два дела: первое — о правах на ребенка, выношенного суррогатной матерью, второе — о лишении родительских прав. В обоих случаях решения, которые предстоит принять, дадутся ей очень нелегко…

Александр Иванович Вовк , Николай Петрович Кокухин , Павел Астахов , Татьяна Витальевна Устинова , Татьяна Устинова

Детективы / Современная русская и зарубежная проза / Прочие Детективы / Современная проза / Религия
Крестный путь
Крестный путь

Владимир Личутин впервые в современной прозе обращается к теме русского религиозного раскола - этой национальной драме, что постигла Русь в XVII веке и сопровождает русский народ и поныне.Роман этот необычайно актуален: из далекого прошлого наши предки предупреждают нас, взывая к добру, ограждают от возможных бедствий, напоминают о славных страницах истории российской, когда «... в какой-нибудь десяток лет Русь неслыханно обросла землями и вновь стала великою».Роман «Раскол», издаваемый в 3-х книгах: «Венчание на царство», «Крестный путь» и «Вознесение», отличается остросюжетным, напряженным действием, точно передающим дух времени, колорит истории, характеры реальных исторических лиц - протопопа Аввакума, патриарха Никона.Читателя ожидает погружение в живописный мир русского быта и образов XVII века.

Владимир Владимирович Личутин , Дафна дю Морье , Сергей Иванович Кравченко , Хосемария Эскрива

Проза / Историческая проза / Современная русская и зарубежная проза / Религия, религиозная литература / Современная проза