Олег задрал юбку, разорвал на мне колготки, посадил сверху. И, мне кажется, я кончила сразу же, как только почувствовала его в себе. Настолько горячая была волна по всему телу, настолько горела я, и он обжигал каждым движением. И взглядом. Не отпускал меня. Ни на секунду. Мы молчали. Ни слова, ни шепота, ни стона. Несколько движений. Тяжелый выдох в шею. Пальцы, сжавшиеся на талии. Темнота в глазах.
Потом были сутки в этом доме, и мы друг от друга оторваться не могли. Не разговаривали, не спали. Не думали. Словно ничего нет за пределами нашей комнаты. Ни дома этого огромного. Ни поселка этого элитного. Ни города этого мокрого. Ни мира этого равнодушного. Ничего. Только мы.
А потом…
А потом Олег решил вспомнить, что он — Сухой, и попытался опять выставить мне условия.
А я тоже вспомнила.
Что уже давно не та Олька, которую он знал раньше, и даже не та Ольга, которую он видел в последний раз.
А Ольга Викторовна Шепелева. И что у меня есть чувство собственного достоинства. И меня нельзя просто так, как игрушку полюбившуюся, увозить прочь, а потом не выпускать из дома на работу.
Короче говоря, я проявила стойкость и совершенно по-детски, по-мудацки среди ночи пошла прочь из поселка.
Меня догнали и отвезли домой.
А Олег уехал. Потому что я так сказала.
С тех пор прошло уже Бог знает, сколько лет, я даже задумываться не хочу, сколько.
Не хочу.
Он приезжает несколько раз в году. С каждым разом меняясь все больше. Он уже давно не Олег. Никто его так не называет. Даже верный Вася.
Вася зовет его босс. Остальные, весь мир, зовут его герр Троскен. Владелец заводов, газет, пароходов. Один из самых богатых людей в Европе. И в России.
Я даже не интересовалась, каким образом ему это удалось. Он и не рассказывал. Да и не важно это.
Важно, что под личиной благополучного, аристократического герра Троскена периодически проявляется тот самый Олег Сухой, жесткий, жестокий даже человек, с темным прошлым, железным характером и неразборчивостью в средствах для достижения цели.
Это — есть.
И это пугает.
Сильно.
Он зовет меня замуж. Часто. Каждый раз, когда приезжает. Но я не соглашаюсь. Потому что понимаю, что ничего не поменялось, на самом деле. И что он, несмотря на его постоянную защиту, на его любовь, в которой я не сомневаюсь, ненадежный человек.
Человек, который когда-то убил маленькую доверчивую Ольку. И ее маленького беспомощного ребенка.
И я ему могу забыть все, кроме этого убийства.
Она была слишком светлой, эта девочка. Она слишком верила ему.
И теперь малюсенькая часть ее, что еще прячется где-то глубоко-глубоко внутри, боится и не доверяет.
И я не могу переступить через нее, не могу от этого освободиться.
Троскен бесится каждый раз, настойчиво пытается влезть в мою жизнь. Но я не пускаю. Ничего, кроме секса. Ничего. Просто в близости я не могу ему отказать. Не получается. Слишком он — мой.
Единственный.
Он не знает этого, ревнует, часто показывает осведомленность о том, что происходит в моей жизни. Я не питаю иллюзий по этому поводу. Он знает каждый мой шаг.
И все мои попытки в отношения заканчиваются ничем. И даже не из-за него. Нет. Из-за себя.
Я просто не могу даже представить на себе чужие руки. Не его руки. Буквально на физическом уровне отторгает.
Он этого тоже не знает.
И не надо.
Не надо ему знать, насколько я от него завишу.
— Олька, оставайся.
Голос тихий, спокойный, без давления. Надо же. Сколько усилий тебе это стоит, Сухой?
— Нет. Олег, это бессмысленный разговор, зачем ты его каждый раз начинаешь?
Я разворачиваюсь, упираюсь бедрами в столешницу, скрещиваю руки на груди.
Он сидит, смотрит на меня. Такой домашний, в простой футболке и джинсах. В этот момент он не похож на Троскена.
Хитрый зверь мимикрирует под моего Олега.
— Олька… Ты работаешь сутками, ты себя загоняешь. Я не могу позволить своей женщине загонять себя!
— Я — не твоя женщина, не забывайся, Олег!
Я еще фразу даже не заканчиваю, а уже понимаю, что ляпнула.
Зря я так.
Во-первых, я ему правда очень благодарна за помощь. За то, что я, хоть ненадолго, обрела тихий уголок спокойствия. И иллюзию своей нужности кому-то.
Ну а во-вторых…
Во-вторых, это неправда. Я — его женщина. К сожалению. И ничего с этим не поделаешь.
Олег молчит. А потом встает так резко, что высокий, тяжелый барный стул отлетает к стене.
И идет ко мне.
И по его глазам я понимаю, что, пожалуй, промахнулась я со словами.
Сильно промахнулась.
35. Сейчас
Она — не моя женщина!
Ну что, Сухой, доигрался?
Не, это просто поразительно! Кого угодно на место ставлю, даже слова не требуются, особенно в последние годы!
Но только не ее, не вредную мою Шипучку, от которой пузырьки удовольствия по всему телу разбегаются!
Всю эту неделю, что она была в моем доме, я терпел. Ждал. Старался особо даже не смотреть. Потому что в этом случае терпение могло и кончиться.
И все уговаривал себя: «Ей херово, она болеет, ты — дурак, ты — животное»…
Не уговорил.