Бог оценивает, сколько времени я похищу у него, сравнивает, насколько ночь любви интереснее, чем ночь, проведенная за изучением температуры возбудителей болезни или парастреловидного сектора мозга кошки. Он боится ручьев и потоков, знает, что очаг влечения находится где-то в мозгу, но не знает, где точно, и еще менее, почему именно я, а не какая-то другая, внешне более подходящая. Внутренний профессор указывает ему на сложность химических комбинаций, на хрупкость душевных состояний, возникающих в сопряжении этих комбинаций: противостояние между эмотивным и познавательным, между эмоциональным и инстинктивным, между чувствами и мыслью, между неясным кипением одного и сухой точностью другого, между расплывчатостью и прямотой. Между платьем и костюмом. Как в искусстве кройки и шитья.
Буря в его голове.
Бог боится того, чего не понимает.
Я боюсь того, что предчувствую.
Я опускаюсь на колени перед горой моих свежесобранных в «Бон Марше» шмоток, перед километрами металлических вешалок и молюсь; я клянусь Богу, тому, настоящему, что из Рая и Ада, что тот, другой Бог, ненастоящий, из Ламорлэ и Сальпетриер, был не прихотью, что он не отправится на кладбище, подобно вышедшему из моды платью, ему не будет присвоен номер, как вульгарному незнакомцу.
Я клянусь Богу, что если мой Бог – маленький – отважится ступить на горнолыжную трассу любви, я приму его честь по чести, я больше не надену розовую накидку, я выброшу все тряпки от «Дольче-Габбана» и если он любит меня сильнее, чем сканирование сосудов головного мозга, чем магнитную томографию, то мне, чтобы утешиться, больше не понадобятся ни тафта, ни шелк, ни кружева на манжетах.
Закрыв лицо руками, сдавленным голосом я молю:
– Боже всесильный, прости мне мои покупки «Дольче–Габбана», «Донна Кэран», «Бэрберриз», «Черрути», буфы на рукавах, тренч «Victor et Rolf», обманки Клемента Рибейро, отделку в стиле «трэш», «Persons», сделай так, чтобы он полюбил меня больше, чем науку.
Я долго молилась здесь, скорчившись напротив своего гардероба, готовая принести в жертву все мои шмотки, включая курточку «сафари» от Ива Сен-Лорана, во имя любви к Богу-профессору как к Царю Небесному – подобно тому как Иисус принес в жертву Своего Сына. Мне внезапно показалось, что моей жертвы будет недостаточно. И тогда я бросилась в ванную, намылила лицо, чтобы растворить макияж. Я сняла одежду, спустилась с каблуков, чтобы между Царем Небесным и мною не было ничего искусственного, чтобы он поверил в мою искренность.
В шестнадцать часов прогремел телефонный звонок.
Я стояла голая, на мне не было ни единой тряпки. Что, если это звонит Бог из Сальпетриер?
Философ в гардеробной
Звонок в дверь...
Бог, что, если это Бог?
Невозможно, ведь это книга, а не фильм.
На часах было шестнадцать тридцать, пришел философ, пунктуальный до мозга костей. Я стою голая, как восковые манекены в витрине, раздумывая, что надеть.
Открываю входную дверь и, едва узрев плечо соседа, извинившись, прошу его подождать пару минут, чтобы успеть одеться – уже не обдумывая наряд, лишь бы что-нибудь накинуть на себя.
Три минуты спустя он все еще здесь, спокойно стоит, прислонившись к стене на лестничной площадке, читает «Монд». Интеллектуалы умеют ждать, у них всегда есть с собой книга или свернутая газета в изрядно обвисшем кармане.
– Чем это ты занимаешься голышом?
– Молюсь.
– Какому богу?
В голосе сквозит ирония, я взглядом указываю на небо, чтобы дать ему понять, что речь идет о Всевышнем, а не о профессоре.
– Ах!.. – понимающе произносит он, будто существует закономерность, в силу которой к Богу Всевышнему должно обращаться не иначе как нагишом, в то время как к Богу-профессору – лишь завернувшись в кучу тряпок.
Подтверждая мои предположения, он добавляет:
– Ты боишься мужчин.
– Разве я не права?
– Чуточку страха – это уже неплохо, это подливает масла в огонь. Предпочитаю, чтобы твои обрывки ткани, пусть даже красивые, не превращались в щит.
– Это всего лишь уловка, ложный след.
– А ты все же забавная штучка. Зачем пускать мужчину по ложному следу, если ты желаешь, чтобы тебя обнаружили? К счастью, ему не приглянулся твой желтый кролик... Вообрази, какая трагедия! Дарлинг, приговоренная к пожизненному заключению в желтом кролике...
– Он был розовый, – сухо замечаю я.
– Ах, прости. Чего тебе в сущности от меня надо? Я не кутюрье, не модистка, не визажист, могу лишь указать, где ты права – с помощью Бодлера, Мольера и великого денди Браммеля – и где не права – с помощью Лабрюйера. Могу воззвать к твоему здравому смыслу: будь сама собой. Если тебе это не нравится, пойдем ко мне, сварим спагетти и попытаемся посмеяться над всем этим...
– Послушай, вы оба мужчины, ты тоже профессор, помоги мне подыскать платье, которое его доконает.
– Посторонний взгляд всегда...
– Да Именно посторонний. Взгляд, который одевает меня, возвращает к жизни. Я сама уже не в счет. Я ощущаю внутри пустоту, «будь сама собой» – я понятия не имею, что это означает. Только если он любит меня, я смогла бы полюбить себя и оторваться от своих шмоток.