Пришлось Спицыну идти в тамбур одному, во время перекура он сообщал своему напарнику, что Петров человек сухой и замкнутый, на контакт не идет, никакими посторонними вопросами не интересуется, даже козырная женская тема не сыграла. Однако надежда расколоть этот крепкий орешек еще не потеряна.
– Не человек, а сухарь, – покачал головой Спицын. – Но сердце мне подсказывает – это наш кандидат. Именно на эту рыбку и закинули сети.
– Ладно, ты действуй, – Гриценко доброжелательно похлопал напарника по плечу. – Не тяни резину. А то время идет, а у нас еще тут конь не валялся. Это ведь совсем просто – позвать человека перекусить в ресторан.
Гриценко был старше Спицына почти на восемь лет и никогда не судил о человеке по первому впечатлению, потому что оно самое обманчивое, ложное и в девяносто девяти случаях из ста – совершенно неверное. Сам Гриценко был подполковником ФСБ, принимал участие в таких опасных и хитроумных операциях, его награды едва помещались на праздничном кителе. Внешне же он напоминал простоватого мужичка с дряблым лицом, тусклым взглядом и седыми отвислыми усами. Встреть такого на улице, решишь, что перед тобой человек рабочей профессии, какой-нибудь там слесарь или каменщик, а может, дворник.
Когда Спицын вернулся на свое место, попутчик развернул книжку с кроссвордами и, кажется, собирался отгадывать их до самой Москвы. Спицын попытался задать несколько общих острожных вопросов, о Праге, о чешском пиве и о том, чем занимался Петров за границей. И получил такие же общие неопределенные ответы. Прага шумит потихоньку, пиво по-прежнему можно пить, и уж совсем странное дело: никому в голову не приходит разбавлять этот напиток. А занимался Петров тем, что пишет репортажи для одной из московских газет. Ого, вот оно, первое вранье.
– Вы журналист? – спросил Спицын. – А фамилия ваша как?
– Да, работаю в газете корреспондентом, – снова соврал Петров, назвав весьма известную московскую газету. – Пишу на скучные темы, об экономике. Этими вопросами сейчас мало кто интересуется. Поэтому моя фамилия вам ничего не скажет. – Я журналистов по фамилиям не различаю, – честно признался Спицын. – Если бы каждому журналисту налепили на лоб ценник, на котором указали его продажную цену. Ну, тогда бы я видел разницу между ними. А так они все одним миром мазаны. Извините, я не то сказал. Я все время говорю что-то не то. Вы обиделись?
– Нет, – впервые за всю дорогу Петров улыбнулся. – Но кто в наше время не продается?
Дверь дернул проводник, просунул голову в купе.
– Через полчаса подъезжаем к Барановичам, – сказал он и снова исчез.
– Уже Барановичи, – вздохнул огорченный Спицын.
И тут Петров неожиданно оживился.
– Кстати, я обдумал ваше предложение насчет закуски в ресторане. Можно сходить. Что-то аппетит прорезался. Вдруг.
Через пять минут новые знакомцы вышли в коридор. Как раз рядом с дверью купе торчал старший проводник, делавший вид, что полирует тряпочкой безупречно чистые стекла и поручни между окнами.
– Я посмотрю за вашим купе, – пообещал проводник. – Будьте спокойны. В нашем вагоне вещи еще ни у кого не пропадали.
Прага, Новый город. 13 октября.
Весь день Колчин отлеживался в кабинете Алеша. Аптекарь дважды менял повязку на ноге укушенного. Колчин извелся от безделья, чтения скучных пражских газет, еще не писавших о ночном пожаре в пансионе пани Новатны, и медицинских журналов, грудой наваленных на столе аптекаря. Но проклятый укус болел, нога опухла, сделалась синевато-желтой, и передвигаться в таком состоянии по городу можно было только в инвалидной каталке.
А ведь Колчину предстояло не просто совершить бессмысленные физические движения, нужно было отыскать Милу Фабуш. Именно эта ниточка выведет Колчина на Петера. Если до вчерашней ночи, до перестрелки и пожара в пансионе пани Новатны была реальная возможность выйти на пана Петера через сутенера Тарасенко, то теперь, после его гибели, надежда развеялась как дым после пожара. Колчин и предположить не мог, что Тарасенко со своими мордоворотами заявится в пансион, чтобы открутить ему голову. Что это за акция? И какова ее цель? Месть за синяки и несколько разбитых бутылок? Очень сомнительно.