— Откуда же ты можешь это знать? — тонкие брови нахмурились. — с такими отношениями, как у вас, прости, но нельзя быть уверенным в мыслях другого. Это глупости.
— Глупости это твои домыслы, а я знаю его, как никто другой не сможет узнать. — выдох. — прости, но ты видела наш театр, где мы играем ненавистных родственников, и только ночью я скулю от одиночества, если мы не смогли встретиться. — бросив окурок в стакан я носом выдохнула шквал едкого дыма откинув голову. — нет в наших действиях ни грамма преступления.
— Постой, ты хочешь сказать, что…
— Что называю его «папочкой» исключительно в постели. — проурчала я. — Веста, не тупи. Он мне не отец, а отчим, и к тому же, отбить его у моей недостойной мамаши была легкая задачка.
— Что? — Веста резко подняла поникшую голову рассматривая меня своими округлившимися от ужаса глазами. — Ди, это подло… — ее тонкий голосок походил на шепот. — как ты могла?
— Не читай мне нотаций, когда сама не без греха. — достав жевательную резинку, я закинула две подушечки в рот и ядрёный мятный вкус горчинкой заставил гореть язык.
— Ты так гордишься тем, что предала маму? — Веста печально и в чем-то даже разочаровано покачала головой. — как так можно? Страшно представить, что на такое бы решилась я. Ди, ты ведь даже отчество его носишь. Как ты вообще до такого додумалась?
— Додумалась? Спасибо, что не докатилась. — улыбка на моем лице становилась хищнее. — в конце концов, я специально его не соблазняла, а тела друг друга мы пробуждали так тихо и не спеша, что по началу хватало мимолетного поцелуя родителя своего дитя в лоб, чтобы почувствовать прилив наступающей эйфории. — я достала еще одну сигарету и закурила. — вначале скромно, а потом так нагло, так смело. Знаешь, когда мать застала нас в… — зажав сигарету губами, я показала пальцами кавычки. — супружеском ложе, то глядя в ее ненавидящие меня глаза понимала, как все таки сладко превращать грех в неподдельное божество.
— Я понимаю, что смысла спрашивать нет, но все же, Ди, как ты могла? Он ведь тебя воспитал? — Веста продолжала строить из себя активиста справедливости, что призывает к раскаянью.
И я поведала наивной девчонке, как взглядом целовала красивый профиль отчими. Катастрофа. Ее приближение я почувствовала так рано, что сейчас ненавижу себя за ту чувственность, которой наградила меня природа. Вспомнила, как это…едва касаться собственных приоткрытых губ и как зажмуриваться, кусая в кровь губы от ревности понимая, что у матери есть доступ к тому по ком ночами сходишь с ума. Вспомнила, как впервые дотронулась до слегка небритых скул, и он замер, глядя в мои бездонные глаза, где терял собственное «я» забывая кто он. По капле…медленно, но так легко пили друг друга, заставляя эликсир нарастающей любви становится золотым приобретая абсолютно иные краски….совершенные. Я стерла грани, что запрещали ему владеть всем моим телом. Задержав однажды крепкие ладони, что жадно сжимали мою шею в порыве настоящего желания лишить меня жизни. Меня убивал шепот его невнятных фраз, но только средь обрывков я услышала свое имя. Он срывался на крик, на слова ненависти, все кричал, что я разрушил его жизнь, но только в этом потоке ненавистных словечек, я слышала все его чувства. От сладкой боли, не дыша, срывалась на слезы, и он, как девчонку, тогда меня пожалел…. «Тише»-шептал растерянно Дима не понимая, что мне не больно слышать его слова, но колкие кинжалы пронизывали мое сердце тоской и детской обидой, что он не воспринимает меня всерьез.
— Вот такие фибры и стали приоритетом всего. — я вытянула руки вверх оголяя пупок, что выглядывал из-за высокого ремня шорт. — воспитал, помог пережить первый стресс, но стал главной причиной настоящей депрессии.
— Ди, если все так гладко, то почему Дима хотел тебя придушить? — опешила Веста, но по мордочке было видно, что истории подобного рода интриговали девчонку вроде нее.