— Честно говоря, я мало что помню о нем, — признался Нейтан. — Я даже не сразу вспомнил, где видел его раньше, потому что встречался с ним всего один или два раза в собраниях
Эмитист надула губки.
— Ну, он
— Возможно, он говорит правду, — отозвался Нейтан. — Здесь великое множество людей, пытающихся вернуть земли и титулы, которые когда-то им принадлежали. И я могу совершенно точно утверждать, что в Лондоне мне представляли его как графа де… кто-то и что-то. Именно поэтому я сказал, что он
— Теперь я вижу, откуда взялось его вопиющее высокомерие, — фыркнула Эми. — Я иногда начинаю понимать французских крестьян, которым захотелось преподать урок своим аристократам. К сожалению, слишком жестокий. А вот Финелла находит его историю ужасно романтической. Из-за этого прогулки с ними стали совершенно невыносимы. — Губы Эмитист изогнулись в гримасе отвращения. — Она смотрит на него так, словно он сошел со страниц какого-нибудь дурацкого романа. И тем не менее, — закончила она, — для меня нет разницы в том, кто он — лишенный титулов граф или просто мошенник.
— Почему это?
— Если он мошенник и не собирается жениться на Финелле, это разобьет ей сердце. А если он тот, кем себя называет, и женится на ней, это разрушит наше счастливое маленькое семейство. — Потому что ни один мужчина, даже не аристократ, не потерпит, чтобы его жена жила где-то в другом месте, помимо его собственного дома. — Ни один из вариантов, — угрюмо добавила она, — меня не радует. Это звучит эгоистично, да? Дело не в том, что я не желаю счастья Финелле. Если кто и заслуживает получить титул, пусть даже французский — пусть даже такой, который больше не существует во Франции, — так это Финелла. Потому что она леди, ты понимаешь? Прирожденная леди. Ей пришлось жить со мной только потому, что семья порвала с ней после того, как она вышла замуж против их воли. Конечно, они должны были позаботиться о ней, — сердито сказала Эмитист, — после того, как она овдовела. Но они отказались что-либо делать для нее, только из-за того, что она вышла за человека, которого любила, а не за того, кого сватали ей они.
Какое-то время Нейтан молчал. Потом, откашлявшись, произнес:
— Похоже, Финелла очень увлекающаяся женщина. Я был не прав, называя ее невзрачной, но это только потому, что я не мог отвести глаз от тебя.
Эми вспыхнула и заерзала, избегая смотреть ему в глаза. Очевидно, она чувствовала себя неловко, когда ей делают комплименты. Нейтан тоже почувствовал себя неловко, но оттого, что женщина, которая ничем не привлекла его внимания, сделала то, на что у него не хватило духу: пошла наперекор семье и вышла замуж за человека, которого любила.
Фиакр остановился.
— Мы приехали, — сказал Нейтан, наклоняясь, чтобы открыть дверь.
Эмитист вышла из фиакра и увидела, что они стоят перед церковью, напоминавшей собор Святого Павла.
— Это Пантеон, — пояснил Нейтан, расплатившись с кучером. — После нашего разговора о том, что в Париже даже самый воздух дышит революционными идеалами, я подумал, что тебе будет интересно увидеть могилу человека, которому он во многом этим обязан.
— Ты привез меня посмотреть на могилу?
— Не просто могилу. А могилу Вольтера. Кроме того, здесь есть на что посмотреть и помимо надгробных камней. Разве ты видела где-нибудь что-то, внушающее такой трепет?
Эми пришлось согласиться с тем, что сооружение действительно выглядело впечатляюще. Вздымающиеся ввысь колонны, огромный купол. Сначала они с восхищением осмотрели все внутри, а затем остановились перед надгробием, о котором говорил Нейтан.
— Когда мы гуляли по бульвару, там была девушка, продававшая лимонад. Я заметила у нее в кармане томик «Генриады» и хотела спросить, что она думает об этой книге. Но месье Ле Брюн не дал мне остановиться.
— Что ж, скорее всего, граф не одобряет просвещения простого народа, из опасений, что тот может восстать и сбросить его класс.
— Это и твой класс, — напомнила Эми.
— Ты думаешь… нет, это не важно.
— Что? Ты можешь спрашивать меня обо всем, Эми.
— Тебе не понравится.
— Откуда ты можешь знать, если даже не пробовала?
— Потому что ты мужчина, — недовольно сказала Эми. — Мужчинам не нравится, когда у женщин появляются собственные мысли.