— Совсем бледным ты стал, соколик мой, — поговаривала нянька, помогая в тулуп обрядиться, — а глаза горят. Не появилось ли зазнобы сердечной? Ты смотри, после ритуала князь обязан просьбу выполнить, какой бы та ни была.
— Не появилась, — отвечал Влад. — А просить я свободы стану. Мне лишь тебя оставлять жаль.
— А ты за меня не пужайся, — отмахнулась нянька. — Меня избушка заждалась, да и собственных дел накопилось…
…Племянница княжеская, Забава, задержала Влада уже в дверях. Обрядилась девица в красный сарафан, на голове пристроила кокошник, самоцветами украшенный, на шею навесила несколько жемчужных нитей, а серьги в ушах из каменьев и бисера спускались, задевая плечи.
— Какая ты сегодня красивая, — обронил Влад не лести ради, а потому, что была Забава чудо как хороша сейчас.
— Для тебя старалась.
Влад удивленно поднял брови. Он последние полгода ее и не замечал: сначала болел, а затем совсем не до кого сделалось. А вот в детстве они бывало играли вместе. Еще Забава любила смотреть на то, как он мечом махал против нескольких дружинников и через заборы на коне перемахивал.
— Чем же я заслужил такое внимание?
Забава покраснела слегка, затем ухватила его за рукав и потянула в темный угол.
— Ты, когда ритуал пройдешь, проси у князя мою руку.
Влад на мгновение лишился дара речи.
— Так-то он ни за что меня не отдаст, — заверила Забава, — но отказать при богах не посмеет. А я за тебя пойду, не сомневайся даже, — добавила она и обольстительно улыбнулась. — А как свадьбу справим, станешь ты не просто дружинником — богатырем сделаешься, а то и боярином.
— Я намеревался просить у князя свободы, — возразил Влад.
— Зачем просить того, что и так будет? — удивилась Забава. — Ты ж дитя залога. Сызмальства в Киеве жил, приемным сыном князя считался, но вот сегодня срок твой вышел, теперь и о себе подумать не зазорно: как жить, свое гнездо вить.
Что-то неправильное слышалось в ее словах. От этого неправильного, все в груди переворачивалось, словно его в клетку заманивали.
— А если я не желаю оставаться в Киеве? — спросил Влад.
— Как это?! — воскликнула Забава. — Ты ж все и всех здесь знаешь. Мы, почитай, тебя вырастили. Да кому ты на чужбине нужен?
Ничего не ответил Влад, только осторожно разжал вцепившиеся ему в рукав пальцы.
— Ты смотри, — не унималась Забава, — не просто так говаривают: хорошо там, где нас нет. Может, и влекут тебя странствия, да то лишь кажется! Здесь ты вырос, значит, здесь и останешься! Все люди так живут, и ты…
Влад повернулся к двери и вышел вон. Говорить «нет» он не решился: не привык отказывать девицам, да и не хотелось обижать Забаву. Если все пойдет по задуманному, то сюда он уже не вернется. Как отпустит его князь, обратного хода не будет, а потому под старым дубом приготовила нянька Владу узелок. Единственное, о чем он жалел, — коня взять не выйдет. С другой стороны, в лесу да по зиме с ним ведь одна морока.
Глава 4
На поляне горел большой костер. В черное непроницаемое небо летели оранжевые искры и тухли. Казалось, не небо то вовсе, а вода колдовская; мир же перевернулся, и ходят люди вверх ногами, а сами — утопленники. Влад аж головой замотал: слишком уж явно представилось. Не к добру перед взором богов подобные мысли.
Вышел он к костру, тулуп скинул, оглядел застывший вокруг люд. Князь и бояре стояли поближе к огню. Хоть уже и вконец упарились в своих шубах, раскраснелись, будто раки в кипятке, а отойти или раздеться не решались: стремились на виду у богов быть и боялись достоинство свое уронить перед простым народом. За ними толклись купцы, позади — горожане зажиточные и прочие. Чуть ли не все мужики Киева собрались, за городской стеной остались лишь бабы, девки, дети, старики да дозорные.
От Влада многого не требовалось: поклониться четырем сторонам света, подойти к костру поближе. Волхв камлал бы с минуту, голосами птичьими и звериными покричал, затем ждать принялись бы: тот зверь или птица, которая из лесу голос подаст или покажется, и будет взрослым тайным именем. До середины ночи сроку, но коли не покажется никто, нарекут Морозом — время-то на зиму повернуло. Мало ли на Руси всяких Яромиров Морозов и прочих ходит?
Ничего страшного Влад в том не видел: сам-то он знал, кто таков есть. Душа у него черная, зато крылатая, не изменить этого никаким прозванием, не в силах то сделать ни человек, ни зверь, ни птица, ни гад морской, ни бог, ни сам Влад. Зато с этих пор посчитают его родившимся для взрослой жизни: и боги, и люди, и предки ушедшие. Станет он наконец свободным и самому себе хозяином.
— Остановись! — голос главного волхва, Златоуста, прогремел, когда до первых языков пламени оставалось не более трех шагов. Влад застыл не столько из почтения, сколько от неожиданности: не бывало раньше такого, чтобы ритуал прерывали.
Волхв подошел к Владу, за плечо его ухватил и от костра отбросил:
— Прочь!
Народ зароптал.