Читаем Сказать почти то же самое полностью

К сожалению, этот метаязык не помогает нам понять, что хотели сказать Авл Геллий и его друзья. Кажется, такое членение отвечает нашему обычному опыту, но не опыту людей, говоривших по-латински, если действительно верно, что они не проводили четкого различия между зеленым и голубым. Думаю, говорящие по-русски разделили бы ту гамму длины волны, которую мы называем blи или azzurro, на другие секторы: на голубой и синий. Индийцы считают, что красный и оранжевый составляют единое целое. И если новозеландские маори{♦ 204}, согласно Дэвиду и Розе Катц, распознают три тысячи цветов и называют их тремя тысячами различных терминов[281], то в противоположность им есть народ хануно́о{♦ 205}, живущий на Филиппинах, и цветообозначение у них, согласно Конклину (Conklin 1955: 339–342), характеризуется особой оппозицией между ограниченным общеобязательным кодом и кодами, разработанными подробно, более или менее индивидуальными.

Они признают два уровня цветового контраста. Обойдем молчанием второй, включающий в себя около сотни категорий, относительно которых, как представляется, они не пришли к единодушию; видимо, эти категории различаются в зависимости от пола и рода деятельности. Что же касается первого уровня, то он предусматривает четыре взаимоисключающие категории неравной протяженности, с неточными и размытыми границами, но вполне поддающимися определению в центре. Слово mabi: ru включает в себя примерно ту гамму, которую в европейских языках обычно покрывают собою черный, фиолетовый, синий, голубой, темно-зеленый, серый, а также глубокие оттенки других цветов и их смешений. Слово malagti относится к белому и к очень легким тонам других цветов и их смешений; таrаrа – к каштановому, красному, оранжевому, желтому, а также к тем смешениям, где преобладают эти цвета; malatuy — к светло-зеленому и смешениям зеленого, желтого и светло-коричневого.

Вполне очевидно, что это разделение спектра зависит от культурных критериев и от материальных потребностей. Видимо, сначала намечается оппозиция между светлым и темным (lagti / biru), затем – оппозиция между сухостью и влажностью или сочностью (rаrа / latuy), относящаяся к растениям (ведь почти у всех растений есть свежие части, часто «зеленоватые»). Сырое колено свежесрезанного бамбука определяется как malatuy, а не таrаrа. Напротив, засохшие или вызревшие части растения, как, например, пожелтевший бамбук или зерна высохшей кукурузы, называются таrаrа. Третья оппозиция, идущая поперек по отношению к первым двум, противопоставляет субстанции неизменного цвета и другие, бледные, поблекшие или бесцветные (mabi: ru и таrаrа / malagti и malatuy).

Рис. 11

Попробуем теперь так выстроить систему хануно́о, чтобы ее можно было сравнить с нашей спектральной системой (см. рис. 12).

Рис. 12

Эта реконструкция составляет систему оппозиций и взаимных границ. Выражаясь геополитически, национальная территория – понятие отрицательное: это класс всех точек, не включенных в сопредельные территории. В любой системе, будь то геополитическая, цветовая или лексическая, единицы определяются не сами по себе, а в терминах оппозиции и позиции по отношению к другим единицам. Не может быть единицы без системы. В данной системе пространство содержания, покрываемое словом malatuy, определяется его верхней границей, за которой идет таrаrа, и его нижней границей, за которой идет таbi: rи. Если нам придется переводить текст с языка хануно́о, мы сможем сказать, что такой-то плод – подгнивший, сочный, желтый или красноватый, если в контексте важен его приблизительный цвет, степень его сухости или его съедобность, в зависимости от того, что́ действительно интересует лицо, производящее действие.

Именно учитывая эту схему (за которую Конклин не несет ответственности), мы можем приблизиться к решению загадки Авла Геллия, включив в эту сравнительную таблицу также и его цветоразделения, пусть даже в самом грубом приближении.

Перейти на страницу:

Похожие книги

Агония и возрождение романтизма
Агония и возрождение романтизма

Романтизм в русской литературе, вопреки тезисам школьной программы, – явление, которое вовсе не исчерпывается художественными опытами начала XIX века. Михаил Вайскопф – израильский славист и автор исследования «Влюбленный демиург», послужившего итоговым стимулом для этой книги, – видит в романтике непреходящую основу русской культуры, ее гибельный и вместе с тем живительный метафизический опыт. Его новая книга охватывает столетний период с конца романтического золотого века в 1840-х до 1940-х годов, когда катастрофы XX века оборвали жизни и литературные судьбы последних русских романтиков в широком диапазоне от Булгакова до Мандельштама. Первая часть работы сфокусирована на анализе литературной ситуации первой половины XIX столетия, вторая посвящена творчеству Афанасия Фета, третья изучает различные модификации романтизма в предсоветские и советские годы, а четвертая предлагает по-новому посмотреть на довоенное творчество Владимира Набокова. Приложением к книге служит «Пропащая грамота» – семь небольших рассказов и стилизаций, написанных автором.

Михаил Яковлевич Вайскопф

Языкознание, иностранные языки